Отрывки из этой книги могут стать прекрасным подспорьем при проведении уроков английского языка и страноведения. Многие факты из истории становления английского языка можно приводить ученикам на уроке с целью отвлечь внимание или просто дать отдохнуть во время выполнения трудного упражнения.

«О ВЕЛИКИЙ МОГУЧИЙ … АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК»

БИЛЛ  БРАЙСОН

ГЛАВА 1 

ЯЗЫК, НА КОТОРОМ ГОВОРИТ ВЕСЬ МИР (THE WORLDS LANGUAGE)

Более трёхсот миллионов человек в мире говорят на английском языке. Остальные, похоже, тоже пытаются. Результаты, мягко сказать, тоже средние.

Прочитайте, например, это объявление в одном из отелей в Югославии. Несомненно, оно было  написано с самыми искренними намерениями: «Сплющивать нижнее бельё с удовольствием – это работа горничной. Повернитесь к ней прямо сейчас» (The flattening of underwear with pleasure is the job of the chambermaid. Turn to her straightaway). Или вот это предупреждение для автомобилистов в Токио: «Когда пешеход стопы поднимать на глаза, негромко протрубите в рожок. Протрубите на него сначала мелодично, но если он всё ещё препятствует вашему прохождению, тогда протрубите ему с силой» (When a passenger of the foot heave in sight, tootle the horn. Trumpet at him melodiously at first, but if he still obstacles your passage, then tootle him with vigour).  Или эта инструкция, красующаяся на пакете одной из закусочных в Италии: «Посолите  поддерживающую сковородку, предварительно промасленную хорошим томатным соусом, и, после, расположите каннеллони[1], слегка отдалившись между ними в одной только кушетке» (Besmear a backing pan[2], previously buttered with a good tomato sauce, and, after, dispose the cannelloni, lightly distanced between them in a only couch).

Естественно, автор последнего шедевра не считал, что плохой английский может испортить хорошее блюдо. Вполне очевидно, что одной из самых замечательных черт английского языка является возможность даже при самом скудном словарном запасе говорить столько, сколько пожелаете, лишь бы у вас было желание, как говорится, «негромко трубить с силой».

Честно говоря, в английском языке неопытного иностранца поджидает немало «ловушек». Любой язык, в котором ничем не примечательное слово «fly» означает надоедливое насекомое (муха), способ передвижения (полёт) и важный элемент одежды любого джентльмена (ширинка), явно напрашивается на то, чтобы его искажали и коверкали. Представьте себе, чтобы вы – иностранец и вам необходимо выучить, что существительное «ложь» говорят с артиклем «a», а «правда» – с артиклем «the» (one tells a lie but the truth), что американец, который говорит «I could care less» («мне наплевать». Дословно: «Я мог бы заботиться меньше») имеет ввиду то же самое, что и человек, который говорит «I couldnt care less» («мне в высшей степени безразлично». Дословно: «Я мог бы не заботиться меньше»), или,  что надпись в магазине «ALL ITEMS NOT ON SALE» (Все товары не для распродажи) на самом деле означает совсем не то, что на ней написано, а что только некоторые товары попали под распродажу. Или, например, когда кто-то (англичанин) спросит вас «How do you do?» (дословно: «Как вы делаете?»), то он будет поражён, если вы, следуя безупречной логике, спросите его в ответ: «How do I do what?» (Как я делаю что?).

Сложность и запутанность английского языка настолько велика, что даже его носители не всегда могут нормально общаться друг с другом. Практически каждый житель Великобритании, оказавшись впервые в Америке, узнаёт это на собственном опыте. Роберт Бёчфилд (Robert Burchfield), редактор «Oxford English Dictionary»,  даже произвёл сенсацию в лингвистических кругах по обе стороны Атлантики, когда заявил, что американский вариант английского языка и английский вариант удаляются друг от друга с такой скоростью, что в один прекрасный день обе нации окажутся не в состоянии понять язык друга друга.

Да, это действительно может произойти. Но если британцы и американцы в будущем и столкнутся с этой проблемой, то это, судя по всему, вряд ли причинит какие-то неудобства всем остальным. По крайней мере, если заимствование слов и фраз из английского будет продолжаться во всём мире такими же темпами. Немцы уже говорят «ein Image Problem» (плохая репутация в обществе) и «das Cash-Flow» (движение денежных средств), итальянцы программируют на компьютерах при помощи «il software» (программное обеспечение), французские автомобилисты, собираясь на «weekend break» (выходные), останавливаются для дозаправки на «les refueling stops» (заправки) , поляки смотрят «telewizja» (телевизор), испанцы используют слово «flirt» (флирт), австрийцы едят «Big Mäcs» (Биг Мак), а японцы выезжают на «pikunikku» (пикник). Хорошо это или плохо, но английский язык стал самым распространённым языком в мире – его применяют в бизнесе, в науке, в образовании, в политике и в поп-музыке. Для авиакомпаний в ста пятидесяти семи странах мира (из ста шестидесяти восьми, существующих в мире) это основной язык для международного общения. В Индии более трёх тысяч газет выходят на английском языке. Шесть стран-членов Европейской Свободной Торговой Организации ведут бизнес на английском языке, хотя ни одна их этих стран не является англоговорящей. Когда несколько компаний из четырёх европейских стран – Франции, Италии, Германии и Швейцарии – организовали в 1977 году совместное предприятие по производству грузовых автомобилей и назвали его «IVECO», они выбрали английский в качестве рабочего языка потому что, как сказал с кривой усмешкой на лице один из основателей компании: «Это ставит нас всех в одинаково неравное положение». Именно по этой же причине, когда в 1988 году произошло слияние швейцарской компании «Brown Boveri» и шведской «ASEA», официальным языком был выбран английский. Когда «Фольксваген» строил свой первый завод в Шанхае, обнаружилось, что в компании было слишком мало немцев, которые бы говорили на китайском языке, а с китайской стороны – слишком мало китайцев, которые бы говорили на немецком. Поэтому сейчас немецкие инженеры разговаривают с китайскими менеджерами на языке, который понятен им обоим, то есть на английском. В Бельгии два государственных языка – французский и фламандский, однако во время своего последнего визита  я насчитал в аэропорту Брюсселя более пятидесяти плакатов и рекламных объявлений, и ни одно из них не было написано на французском или фламандском языке. Все они были на английском.

Для других стран, в которых не говорят на английском, он, тем не менее, тоже стал общим. Даже во Франции, стане, в которой сильнее всего выражено намеренное нежелание говорить на английском, война с его постепенным распространением была в конце концов проиграна. В начале 1989 года Институт Пастера официально заявил, что с этого года все его известные международные обзоры в сфере медицины будут публиковаться только на английском языке, потому что слишком мало людей читали их на французском.

Английский язык – это одна из наиболее динамично развивающихся мировых индустрий. «Английский язык по объёму бизнеса занимает такое же место, как и экспорт промышленных товаров», пишет профессор сэр Рэндолф Куирк (Randolph Quirk). «Существуют, конечно, проблемы, которые можно было бы по аналогии назвать «послепродажное обслуживание», также «поставка» бывает неудобной, но, в любом случае, производственные линии работают без проблем». На самом деле спрос на изучение английского языка настолько высок, что сейчас количество китайских студентов, изучающих английский язык, больше, чем людей в Соединённых Штатах.

Часто говорят, что основное отличие английского языка от других заключается в его богатом словарном запасе. «Websters Third New International Dictionary» насчитывает четыреста пятьдесят тысяч слов, а пересмотренное и исправленное издание «Oxford English Dictionary» – шестьсот пятнадцать тысяч. Но это только часть от всего объёма. Технические и научные термины добавят к этому количеству ещё миллионы слов. В целом, в английском языке в постоянно используются двести тысяч слов. Это больше, чем в немецком, – сто восемьдесят четыре тысячи, и намного больше, чем во французском, – сто тысяч слов. Богатство английского словаря и большое количество синонимов говорит о том, что носители языка могут более полно описать те слова, которые не существуют в языках других народов. У французов, например,  нет разницы между «house» (дом) и «home» (очаг), «mind» (ум) и «brain» (мозг), «man» (мужчина) и «gentleman» (джентльмен), «I wrote» (я писал)  и «I have written» (я написал). Испанцы не отличают «chairman» (председатель) от «president» (президент), а у итальянцев нет эквивалента «wishful thinking» (самообман). В России нет собственных слов для «efficiency» (производительность), «challenge» (испытание), «engagement ring» (обручальное кольцо), «have fun» (веселиться) и «take care» (береги себя). Английский, по словам Чарлтона Лайэрда (Charlton Laird), единственны язык у которого есть такой словарь синонимов, как «Rogets Thesaurus». «Большинство людей, изучающих английский язык, даже не знают о существовании такой книги».

Однако, в других языках тоже есть слова, которых нет у нас. В немецком и французском есть разница между знанием, которое получено из сознания (соответственно «kennen» и  «connaître»), и знанием, которое поучено из понимания («wissen» и «savoir»). В португальском есть слова, которые обозначают отдельно внутренний и внешний угол. Во всех романских языках есть разница между «leak into» (просачивается в), и «leak out» (просачивается из). У итальянцев даже есть специальное слово для мокрого следа от запотевшего стакана – «culacino», а у шотландцев, говорящих на галльском языке, чтобы не отстать от других, есть слово, которое означает зуд верхней губы перед тем, как сделать глоток виски (они-то уж точно знают!) – «sgriob». А ещё в английском нет слова, которое бы соответствовало датскому «hygge», – постоянно удовлетворяющий и уютный, французскому «sang-froid» или русскому «гласность», как, впрочем, и испанскому «macho». Так что нам остаётся либо заимствовать подобные слова, либо без лишних эмоций создавать свои собственные.

В то же время, есть в других языках и такие слова, без которых нам бы хотелось обойтись. Существование в немецком языке такого слова, как «Schadenfreude» (злорадство), может, наверное, многое рассказать как о тевтонской  восприимчивости, так и о многообразии их неологизмов. Тоже самое можно сказать о таком любопытном и практически непроизносимом слове северных шотландцев, как «giomlaireachd», которое означает «привычку ненадолго заходить в гости во время еды». Это, естественно, отражает особенности полной опасностей жизни в северной Шотландии, не говоря уже об опасностях северошотландской орфографии.

В любом языке есть , конечно же, такие области, в которых, из практических соображений, этот язык должен быть более выразителен, чем другие. Эскимосы, как известно, используют пятьдесят слов для описания различных видов снега, хотя, как ни странно, у них нет ни одного слова для самого  слова «снег».Снег для них всегда хрустящий, мягкий, свежий и старый, но он никогда не бывает просто снегом. Итальянцы, как вы, уже, наверное, догадались, имеют более пятисот названий для макарон. Некоторые из них, если их перевести, звучат совсем неаппетитно. Например, «strozzapreti» (строцапретти), что означает «задушенные священники». «Vermicelli» (вермишель) переводится как «маленькие червячки», и даже «spaghetti» (спагетти) означает «маленькие верёвочки». Когда вы узнаете, что «muscatel» (мускат) по-итальянски означает «вино с мухами», у вас может возникнуть впечатление, что итальянцы в гастрономическом плане «не от мира сего», так сказать. Однако их названия для некоторых продуктов не менее отвратительны, чем американские «hot dogs» (горячие собаки) или такие любимые староанглийские «toad-in-the-hole» (бифштекс или сосиска, запечённая в тесте), «spotted dick» (варёный пудинг с изюмом))и «faggots in gravy» (фрикадельки в подливке).

У жителей островов Тробриан в Папуа Новая Гвинея насчитывается около ста слов для сладкого картофеля, а у маори в Новой Зеландии тридцать пять названий для одного только навоза (не спрашивайте меня, почему). Между тем, говорят, что у арабов насчитывается шесть тысяч слов для верблюдов и их снаряжения (хотя, верится в это с трудом).У аборигенов Тасмании есть слово для каждого типа деревьев, но нет слова, которое бы обозначало просто «дерево». Арауканианские индейцы в Чили скорей всего жалеют, что у них нет слов, описывающих разные степени голода. Даже у людей, говорящих на одном и том же языке, существует большое количество региональных и национальных отличий. Житель Лондона не так полно может представить себе крайности погодных явлений, как  житель среднего запада в Америке. То, что британцы называют «a blizzard» (метель), в Иллинойсе или Небраске назвали бы «a flurry» (снегопад), а британское выражение «heat wave» (страшная жара) уже давно стала поводом для  шуток у остальных народов. (Я как зеницу ока храню номер старой «Evening News», с центральным заголовком: «BRITAIN SIZZLES IN THE SEVENTIES!» (Британия шкварчит  в семидесятых!)

Второй наиболее часто упоминаемой причиной отличия английского языка от других считается его гибкость. Отчасти это так, когда мы говорим о порядке слов в предложении, когда можно свободно выбирать между действительным и страдательным залогом. Мы можем сказать «I kicked the dog» (я пнул собаку) и в то же время «The dog was kicked by me» (собака была ударена мной) – конструкция, которая практически невозможна во многих других языках. Точно так же там, где немцы скажут «ich singe» (пою), а французы – «je chante», мы можем сказать «I sing» (я пою), «I do sing» (я действительно пою), «I am singing» (я пою сейчас). У английского языка есть одно поразительное качество – использовать слово с максимальной пользой, заставляя его выполнять обязанности как существительного, так и глагола. Список таких слов, по сути, бесконечен: «drink» (пить/питьё), «fight» (бороться/борьба), «fire» (зажигать/огонь), «sleep» (спать/сон), «run» (бежать/бег), «fund» (вкладывать/запас), «look» (смотреть/взгляд), «act» (действовать/дело), «view» (осматривать/вид), «ape» (обезьянничать/обезьяна), «silence» (заставить замолчать/тишина), «worship» (поклоняться/поклонение), «copy» (копировать/копия), «blame» (обвинять/обвинение), «comfort» (утешать/утешение), «bend» (гнуть/сгиб), «cut» (резать/порез), «reach» (протягивать/протягивание), «like» (нравиться/симпатия), dislike (не нравиться/неприязнь) и так далее. В других языках иногда наблюдаются проблески подобного разнообразия, как, например, в немецком «auf», который может переводиться как «на», «в», «по», «у», «по направлению к», «для», «к» и «вверх». Но такие явления исключительно редки.

В то же самое время, именно бесконечная вариативность английского языка делает грамматику довольно запутанной и неоднозначной. Мало кто из носителей языка, даже хорошо образованных, может с уверенностью объяснить разницу, между, скажем, «a complement» (дополнение) и «a predicate» (сказуемое) или точно сказать в неопределённой форме глаголы, от которых они образованы. Причина заключается в том, что правила английской грамматики формировались на основе латинского языка, который в семнадцатом веке считался самым чистым и восхитительным из языков. Мы с этим не спорим, но ведь, по сути, это абсолютно другой язык. Внедрение латинских правил в английскую структуру подобно игре в баскетбол на коньках. Они просто друг другу не соответствуют. В предложении «I went swimming» (я ходил плавать) слово «swimming» – причастие. Однако в другом предложении – «Swimming is good for you» (плавание для вас полезно) – это уже герундий, хотя внешне это абсолютно одно и то же слово, описывающее абсолютно один и тот же вид деятельности.

Третьим и более важным преимуществом английского языка считается относительная простота написания и произношения. Считается, что при всех своих странностях,  английский имеет меньше неудобных сочетаний согласных звуков и музыкальных тональностей, чем другие языки, которыми так трудно из-за этого овладеть. В кантонском диалекте китайского языка «hae» означает «да». Но стоит немного изменить высоту звука, его тональность, и это слово уже будет означать женские половые органы. Можно только догадываться, к какой путанице всё это приводит. В других языках к такой же неразберихе приводит орфография, или правописание. В Уэльсе пиво называют «cwrw». Для любого англичанина эта комбинация букв будет непроизносимой. Но уэльское правописание не идёт ни в какое сравнение с галльским в Ирландии. Создаётся впечатление, что правописание и произношение в этом языке были придуманы абсолютно разными организациями, заседавшими в разных комнатах и имевшими непримиримые противоречия по поводу какой-то важной семантической проблемы. Попытайтесь произнести «geimhreadh». На галльском это означает «зима». Наверное, у вас получилось что-то, типа «gem-reed-uh». На самом же деле – это звучит как «gyeeree». «Beaudhchais»  – «thank you» (спасибо) – звучит как «bekkas», а «Ó Séaghda» – просто «OShea», а не «Oh-seeg-da», как можно было бы подумать. По сравнению с этим уэльское «cwrw» кажется не таким уж и сложным – «koo-roo».

Во всех языках произношение, по большому счёту, зависит от того, насколько хорошо человек знает то, о чём говорит. Если обыкновенный средний англичанин столкнётся с сочетанием таких букв, как «tchst», «sthm» или «tchph», он, естественно, решит, что их очень трудно произнести. Однако мы используем их каждый день в таких словах, как «matchstick» (спичка), «asthma» (астма) и «catchphrase» (крылатая фраза/слоган). В данном случае, как и в любом другом, врождённое предубеждение играет не последнюю роль в оценке языка. Ещё никто никогда не сказал: «Да, мой язык отсталый и невыразительный, и его надо бы немного улучшить». Мы часто относимся к языкам других народов, как и к их культуре, – с плохо скрываемым презрением. В японском слово, обозначающее иностранца, переводится как «вонючий запах иностранных волос». Для чехов венгр – это «прыщ». Немцы называют французов «тараканами», а французы испанцев – «гнидами». В нашем, англоязычном мире, говорим «уйти по-французски», а итальянцы и норвежцы – «уйти по-английски», немцы – «уйти по-датски». Итальянцы называют сифилис «французской болезнью», в то время, как и французы, и итальянцы называют азартные игры с элементом обмана «американским жульничеством».  Бельгийские таксисты называют клиента, давшего плохие чаевые, «Anglais» (англичанин). «Смертельно скучный» (to be bored to death) на французском будет «étre de Birmingham», дословно «быть из Бирмингема» (что, недалеко от истины). В английском мы употребляем выражение «Dutch courage» (пьяная храбрость/пьяный угар), «French letters» (презервативы), «Spanish fly» (шпанская мушка), «Mexican carwash» (то есть, оставить машину под дождём) и многие другие.

Не так-то легко найти объективные доказательства даже среди авторитетов. Большинство книг об английском языке так или иначе подразумевают, что наш язык лучше всех остальных языков. В «The English Language» Роберт Бёчфилд (Robert Burhfield) пишет: «Как источник интеллектуальной и развлекательной литературы тот объём прозы, который был написан на английском языке, вероятно, нельзя сравнить ни с каким другим в мире». Мне бы хотелось верить, что он прав, но меня так и подмывает спросить, вынес ли бы мистер Бёчфилд такое же категоричное суждение, если бы он родился русским, немцем или китайцем? Пока нет надёжного способа оценить качество или эффективность любого языка. Хотя есть пару примеров, в которых английский демонстрирует своё преимущество над другими языками. Первое, это предлоги. Они, к счастью, в целом грамматически неизменяемы. В немецком, если вы хотите сказать «ты», вам придётся выбирать между семью словами: «du» (ты), «dich» (тебя), «dir» (тебе), «Sie» (вы), «Ihnen» (вам), «ihr» (вы) и «euch» (вам). Это может вызвать огромное социальное напряжение. Композитор Ричард Штраус и его либреттист, Хьюго фон Хофманнштааль, были партнёрами на протяжении двадцати пяти лет и явно обожали друг друга, однако они никогда не позволяли себе употреблять при обращении друг другу ничего, кроме «Sie» (Вы). В английском мы избегаем подобных проблем, употребляя всего лишь одно местоимение – «you» (ты/вы).

В других языках вопрос поиска правильной формы обращения вообще может свести ума. Корейцу приходится выбирать один из шести глагольных суффиксов в соответствии со статусом человека, к которому он обращается. Японец должен пробраться через заросли лингвистических дебрей, чтобы найти правильное соответствие социального ранга всех участников беседы. Для того, чтобы просто сказать «спасибо» (thank you), ему надо выбрать одну из многочисленных форм, начиная с простого «arigato» (thanks)  и кончая более почтительным «makotoni go shinsetsu de gozaimasu», что значит «то, что вы сделали или предлагаете сделать, действительно, очень добрый и благородный поступок». Слава богу, в английском языке нет понятия «род». Любой, кто большую часть свой взрослой жизни провёл в попытках запомнить, как правильно сказать, – «la plume» или «le plume» – согласится, что мужской и женский род существительных – это тяжкий и бессмысленный груз для любого языка. Английский, в этом отношении, для студентов – просто рай земной. Нам удалось избежать не только проблемы указания рода при помощи определённого и неопределённого артикля, но мы часто ещё избегаем употребления и самих артиклей. В английском мы говорим: «Its time to go to bed» (пора идти спать), в то время, как в большинстве других европейских языков говорят: «Its the time to go to the bed». У нас есть бесчисленное множество лаконичных выражений, которые в других языках требуют артиклей – «life is short» (жизнь коротка), between heaven and earth» (между небом и землёй), «to go to work» (ходить на работу).

В отличие от других языков английский постоянно стремится к лаконичности. В немецком полным полно таких трудно произносимых слов, как «Wirtschaststreuhandgesellschaft» (a business trust company/трест-компания), «Bundesbahnangestelltenwitwe» (вдова служащего министерства путей сообщения), «Kriegsgefangenanentschädigungsgesetz» (закон о военных репарациях). А в Гоroyal лландии у компаний имена обычно состоят из сорока и даже более букв, например, «Dowe Egberts Koninklijke Tabaksfabriek-Koffiebranderijen-Theehandal Naamloze Vennootschap» (дословно: «Королевская торговая корпорацияДау Эгбертсапо торговле табаком, кофе и чаем»; им, наверное, приходится пользоваться двусторонними визитными карточками). К счастью, в английском языке используются чёткие сокращения: «IBM», «laser», «NATO». Однако, в противовес этому, существует ещё и такая особенность, особенно в академических и политических кругах, прибегать к словоблудию и жаргонизмам. Жаргон – это когда вещи не называют своими именами, и вместо «лопаты» вы можете сказать «ручной инструмент, меняющий структуру земли». И это настоящий бич современного английского языка.

Но, вероятно, одной из самых отличительных характеристик английского – к лучшему или к худшему – является его невероятная запутанность. Всё, что ни возьми, может означать всё, что угодно. Рассмотрим простое слово «what» (что/какой). Мы употребляем его каждый день. Оно звучит, по сути, наверное, через каждые несколько предложений. Но представьте себе, что вы хотите объяснить иностранцу, что слово «what» означает. В «Oxford English Dictionary» этом у посвящены пять страниц и почти пятнадцать тысяч слов. Как носители языка, мы редко задумываемся о том, насколько английский язык сложный и нелогичный. Каждый день мы употребляем бесчисленное количество слов, не имея ни малейшего представления, что они на самом деле описывают и значат. Например, откуда взялось «hem» (шов/окаймлять/покашливание/покашливать/произносить «гм»/«гм»/запинаться/гемо-) в выражении «hem and haw» (мямлить), или «shrift » (исповедь/отпущение грехов) – в «short shrift» (быстрая расправа), или «fell» (шкура/рубка/рубить/упал/жестокий) «fell swoop» (злодейский удар)? Когда вас что-то переполняет  «overwhelmed», то где этот поток «whelm», который льётся через край «over»? И на что это в действительности похоже? И раз уж зашла речь об этом, то, скажите, почему нас может что-то переполнять «overwhelmed», а что-то совершенно не трогать «underwhelmed», но, при этом, нет чего-то среднего «semiwhelmed» или, если наши чувства всё же слегка затронуты, просто слова «whelmed»? Почему мы произносим «colonel» [kз:nl] (подполковник), как будто в этом слове есть буква «r»? Или почему мы пишем «four» (четыре) с буквой «u», а «forty» (сорок) – без?

Найти ответы на эти и другие вопросы – основная задача этой книги. Но начнём мы, пожалуй, с самого интригующего и таинственного вопроса всех времён и народов: "Где то место, откуда язык начал своё распространение?"

 

ГЛАВА 2 

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЯЗЫКА (THE DAWN OF LANGUAGE)

 

Никто доподлинно не знает, когда на земле было произнесено первое слово – двадцать тысяч или двести тысяч лет назад. Однако точно известно, что на протяжении последних ста тысяч поколений человечество только и делало, что плодилось и старалось выживать (для сравнения, от Христа нас отделяют около восьмидесяти поколений). И вдруг неожиданно, около тридцати тысяч лет назад, они ни с того, ни с его предприняли совместное творческое усилие, невероятное по своим масштабам, в результате которого появились наскальные рисунки в пещере Ласко, стали усовершенствоваться примитивные орудия труда, люди стали контролировать огонь и совершать ещё много совместных открытий. Вряд ли всё это могло произойти без развитой системы языка.

В 1987 году один археолог, обследуя пещеру в долине Неандер, неподалёку от Дюссельдорфа, в Германии, нашёл фрагмент черепа древнего человека, о котором до этого ничего не было известно. Это был череп человека, принадлежавшего к расе людей, которые проживали на территории Европы, Ближнего Востока и в некоторых районах Северной Африки в промежутке между тридцатью тысячами и ста пятьюдесятью тысячами лет назад. Неандерталец (или «Homo sapiens neanderthalensis») очень сильно отличался от современного человека. Он был невысокого роста, около пяти футов (ок. 152,4 см), коренастый, с невысоким лбом и крупного телосложения. Несмотря на свою неказистую внешность, у него был мозг большего размера, чем у современного человека (хотя это не значит, что он был более умный). Неандерталец был уникальным явлением. Можно сказать, что ни до, ни после ничего подобного в природе не существовало. Он носил одежду, делал орудия труда и принимал участие в общественной деятельности. Он хоронил мёртвых и отмечал их могилы камнями, что предполагает наличие определенных форм религиозных ритуалов, и ещё он ухаживал за слабыми членами своего племени или семьи. Очень даже вероятно, что неандертальцы вели небольшие войны. Всё это наводит на мысль о существовании членораздельной речи.

Около тридцати тысяч лет назад неандертальцы исчезли, и на их место пришли «Homo sapiens sapiens», более высокие, более стройные, более подвижные и красивые – по крайней мере, на наш взгляд – люди, которые появились в Африке сто тысяч лет назад, а потом переселились на Ближний Восток. Они пришли в Европу вслед за отступавшими на север ледниками последнего ледникового периода. Этих людей назвали кроманьонцами (Cro-Magnon). Именно они создали знаменитые наскальные рисунки в пещере Ласко во Франции и Альтамира в Испании – первые художники этого мира, которые оставили нам самые ранние признаки цивилизации в Европе.  Хотя это было очень и очень давно, – за двадцать тысяч лет до начала приручения животных и возникновения скотоводства, – эти кроманьонцы были очень похожи на нас: у них было такое же физическое строение, такой же мозг, и такая же внешность. И, в отличие от предыдущих гоминидов, скитавшихся по земле, они обладали ещё одним свойством – они могли подавиться едой. Да, со стороны это может показаться пустяком, но это незначительное эволюционное изменение, которое переместило гортань человека намного глубже внутри горла, предоставив, таким образом, ему возможность подавиться едой, стало, вместе с этим, предпосылкой развития сложной, членораздельной речи.

У других млекопитающих нет связи между дыхательными путями и пищеводом. Они могут дышать и глотать одновременно, и у них еда никогда не попадает «не в то горло». А у «Homo sapiens» еда и пища должны миновать сначала гортань и только потом попасть в пищевод. Таким образом, всегда существует риск их случайного попадания в дыхательные пути. У современных людей гортань расположена так низко в горле не с самого рождения. Она опускается туда в возрасте трёх-пяти месяцев – как раз в том возрасте, когда дети больше всего подвержены Синдрому Внезапной Детской Смерти. В любом случае, низко расположенная гортань объясняет, почему вы можете говорить, а ваша собака – нет.

Согласно исследованиям Филиппа Либермана (Philip Lieberman), проведённых в Броуновском университете, неандертальцы физиологически были лишены возможности произносить некоторые базовые звуки, такие как «ē» (ии) , звук в слове «bee» [bi:] (пчела), или «уу», звук в слове «boot» [bu:t] (ботинок). Его речь, если она вообще существовала, была бы гнусавой и довольно неразборчивой, что, несомненно, в значительной мере затрудняло бы его развитие.

Довольно долго считалось, что неандертальцы были поглощены более развитыми «Homo sapiens». Но недавние открытия свидетельствуют о том, что неандертальцы и «Homo sapiens» сосуществовали на Ближнем Востоке в течение тридцати тысяч лет без межвидового скрещивания. Это серьёзное доказательство того, что неандертальцы были другим видом. Интересно было  бы поразмышлять о том, что стало бы с этими людьми, если бы они выжили. Стали бы мы использовать их в качестве рабов? Или для спорта? Кто его знает?

В любом случае, неандертальцы остались далеко позади. «Homo sapiens» достиг небывалых высот не только в искусстве, но и в других областях культуры. Он создавал более сложные приспособления для самых разных задач и охотился на животных более систематично и организованно. В то время, как остатки пищи неандертальцев обнаруживают большое количество костей животных, что даёт возможность предположить, что они ели то, что могли найти, археологические находки с мест обитания «Homo sapiens» говорят о том, что он искал определенные виды дичи и занимался сезонной охотой. Всё это позволяет предположить, что у него была языковая система, достаточно развитая, чтобы порождать такие высказывания: «Сегодня давайте убьём несколько красных оленей. Возьмите большие палки и гоните оленей из леса. А мы будем стоять на берегу реки с копьями и убьём их, как только они приблизятся». Неандерталец, для сравнения, сказал бы что-то, типа этого: «Я голоден. Пошли на охоту».

Может быть, это не более, чем интересное совпадение, но то место, где расположены пещеры с наскальными рисунками кроманьонцев, в настоящее время является территорией проживания одной из самых старый и самых загадочных этнических групп Европы – басков. Их язык, который его носители называют «Euskara» (эускара), наверное, последний из доживших до наших дней неандертальских языков, на котором говорили в Европе в каменном веке, и которые позже были вытеснены индоевропейскими языками. Но это лишь предположение. С уверенностью можно только сказать, что баски уже давно жили там, когда туда пришли кельты. Сегодня это родной язык для шестисот тысяч человек в Испании и ста тысяч во Франции, в районе Бискайского залива от Бильбао до Байонны, и внутри  материка – от  Пиреней до Памплоны. Его отличие от языков индоевропейской группы проявляется в названии числительных от одного до пяти: «bat», «bi», «hirur», «laur», «bortz». На сегодняшний день нет ни одного убедительного доказательства, подтверждающего связь между баскским языком и любым другим языком мира.

Одной из величайших загадок доисторической эпохи является вопрос, как люди из разных мест примерно в одно и то же время вдруг неожиданно начали развивать свои языковые способности. Как будто у них в головах были заведён генетический будильник, который сработал в одно и то же время во всех уголках планеты, заставив всех людей на всех континентах создавать свои языки. Даже те, кто были отрезаны от двадцати (или что-то около того) основных языковых групп, стали развивать свои собственные, отдельные языки, такие, как дравидские на юге Индии или севере Шри-Ланки. Или такие, как луораветланские (Luorawetlan) в восточной Сибири, или такой очень странный язык, на котором говорят на острове Хоккайдо в Японии, и который имеет чёткие признаки кавказских языков и определённые совпадения (несомненно, случайные) с европейскими языками. Например, восемьдесят они говорят как «четыре по двадцать». Как они и их язык оказались в этом месте – не знает никто. Но и сами японцы – тоже большая загадка. Хотя их система письма и часть словарного запаса была взята у китайцев, всё остальное в их языке не имеет никакой связи ни с одним другим языком мира. То же самое касается и корейского языка.

Хотя, может быть, и нет. С каждым днём становится всё больше доказательств того, что географически удалённые друг от друга языки имеют намного больше общего, чем кажется. Одно из самых наглядных доказательств такого сходства наблюдается в трёх языковых группах Нового Света – Эскимосско-Алеутской, Америндской (Amerind) и На-Дене (Na-Dene). Долгое время считалось, что эти группы не имели никакой связи с другими языками и даже между собой. Однако недавние исследования однокоренных слов (cognates), имеющих одинаковое написание и один и тот же смысл в двух и более языках, как, например, «tu» во французском, «thou» в английском и «tuk» в хеттском, – все означают «ты», – показали, что вполне вероятно между совсем разными языками могут существовать определённые взаимосвязи. Между баскским и На-Дене, языком индейцем северо-западной части Соединённых Штатов и Канады, между финским и алеутским. Никто пока ещё вразумительно не объяснил, как язык, на котором говорят в одном лишь уголке Пиренеев, мог повлиять на языки индейцев Нового Света, однако количество однокоренных слов и связи между ними настолько многочисленны, что объяснить их просто случайным совпадением нельзя. Которые однокоренные слова даже оказываются универсальными. Собака (dog), например, подозрительно одинаково в Америндских языках, Урало-Алтайских и Протоиндоевропейских. А корневая форма «tik», обозначающая один палец или число один, существует на всех континентах. Как указал Меррит Руулен (Merrit Ruhlen) в журнале «Natural History»: «Огромное количество подобных глобальных однокоренных слов приводят некоторых лингвистов к выводу, что все мировые языки, в конечном счёте, принадлежат к одной языковой группе».

Существует большое количество теорий, которые объясняют, как появился язык. Они, порой, имеют такие названия, что невольно вызывают усмешку, когда их слышишь – теория «Bow-Wow» (поклон-восторг), теория «Ding-Dong» (динь-дон), теория «Pooh-Pooh» (тьфу-тьфу), теория «Yo-He-Ho» (и раз!), при этом все эти теории, так или иначе, основываются на предположении, что язык произошёл исключительно от спонтанного выражения тревоги, радости, боли так далее, или же они считают, что речь каким-то образом копировала звуки реального мира (ономатопея, звукоподражание). Тогда, например, уэльское название совы, – «gwd-ihŵ», – которое произносится, как «goody-hoo», может имитировать голос совы.

Честно говоря, существует ещё и такая тенденция, как группировать слова вокруг определённых звуков. В английском есть много слов с сочетанием «sp-», которые имеют отношение к влажности: «spray» (брызги), «splash» (всплеск), «spit» (слюна/плевать), «sprinkle» (разбрызгивать), «splatter» (мелкие брызги), «spatter» (мелкие брызги), «spill» (проливать), «spigot» (слив/пробка бочки). Также у нас есть куча слов на «fl-», которые связаны с движением: «flail» (трал/крутить), «flap» (колыхать), «flicker» (мерцать), «flounce» (бросаться), «flee» (убегать). И ещё много слов, оканчивающихся на «-ash» и означающих резкое действие: «flash» (вспышка), «dash» (рывок), «crash» (грохот), «bash» (сильный удар), «thrash» (шлепок ногами по воде), smash (столкновение), «slash» (хлёсткий удар). Ономатопея (звукоподражание) действительно играет определённую роль в формировании языка, но слишком уж сомнительно, чтобы одно единственное условие – это или какое-то другое – могло объяснить процесс формирования языка.

Очень интересно понаблюдать, как в других языках люди слышат одни и те же звуки и насколько ближе тот или иной язык подражает природным звукам. Собаки лают «ouâ– ouâ» во Франции, «bu-bu» – в Италии, «mung-mung» – в Корее, «wan-wan» – в Японии. Во Франции коты мяукают «ron-ron», а в Германии – «schnurr». Булькающий звук вытекающей из бутылки жидкости в Китае произносят как «gloup-gloup», а в Испании – «tot-tot-to». Сердце стучит как «doogan-doogan» в Корее и как «doki-doki» – в Японии. Колокла звонят «bimbam» в Германии и «dindan» – в Испании. А шёпот в Испании называют «susurrar». А разве можно его назвать по-другому?

Многое из того, что мы знаем об истории возникновения языка (или думаем, что знаем), основывается на наших наблюдениях за детьми. В течение довольно долгого времени считалось, что язык просто выучивается, и всё. Как, например, мы заучиваем названия и места расположения столиц европейских государств или ту же таблицу умножения, так же, считалось, должны заучиваться и «правила» речи – мы должны говорить не «house white is the» (дом белый есть это), а «the house is white» (этот дом – белый). Это предположение основывалось на том, что наш разум при рождении представляет собой «чистый лист бумаги», на который впоследствии записываются правила и особенности родного языка. Однако позже другие авторитеты, и особенно Наум Хомский (Naom Chomsky) из Массачусетского Технологического института, стали оспаривать это мнение, аргументируя тем, что некоторые структурные аспекты языка – базовые правила речи, если так можно сказать, – должны быть врождёнными. Это не значит, что, оказавшись среди волков с самого рождения, вы бы самостоятельно выучили английский язык. Скорее, это означает, что все мы, как правило, рождены с подсознательным ощущением того, как работает язык. Существует ряд причин для такого предположения. Первое, мы с детства демонстрируем врожденное понимание языка. В конце первого месяца жизни младенцы выражают своё предпочтение к определённым речевым звукам. Неважно, в каком языке. Для младенца нет более лёгкого или более трудного языка. Они одинаково справляются с любым языком, каким бы нестандартным или грамматически сложным он ни был. Короче говоря, дети кажутся запрограммированными для изучения языка, так же, как они кажутся запрограммированными учиться ходить. Этот процесс назвали базовой детской грамматикой. В действительности, в течение первых пяти лет дети проявляют такие поразительные способности к изучению языков, что они без особых могут одновременно выучить два абсолютно разных языка – например, китайский и американский, не проявляя при этом ни малейших признаков стресса или замешательства.

Более того, все дети учат язык одинаково: они начинают с самого простого «me» (мне/меня), затем переходят к конструкции «подлежащее-глагол» «me want» (мне хотеть), чтобы потом перейти к более конкретному «подлежащее-глагол-ударное слово» «me want now» и так далее. Они даже лопочут одинаково. Исследование, проведённое в Балтиморском институте им. Джона Ф. Кеннеди, показало, что дети с такими разными родными языками, как арабский, английский, китайский, испанский, и норвежский – все начинали бессвязно лопотать одним и тем же способом, произнося одни и те же звуки в одно и то же время (за четыре-шесть месяцев до того, как они начинают говорить свои первые слова).

Семантические и грамматические особенности, которые отличают один язык от другого, – изменения времени, использование рода, и так далее, – выучиваются гораздо позже, когда ребёнок уже функционально владеет языком. Некоторые аспекты овладения языком удивляют: дети почти всегда сначала учатся говорить «no» (нет), а только потом «yes» (да), и сначала «in» (в), а затем – «on» (на). И все дети во всём мире проходят через такую фазу, во время которой их почему-то приводят в восхищение от "gone" (ушёл) и "all gone" (все ушли).

Традиционное объяснение заключается в том, что всё это впитывается с молоком матери с самого детства. Однако при более внимательном подходе дело оказывается совсем не в этом. Большинство взрослых (даже не подозревая об этом) склонны разговаривать с детьми упрощенной манере, типа «сюси-пуси». Это не очень-то разумный и совсем не эффективный способ обучать детей разнице между, скажем, настоящим и прошедшим временем, однако каждый ребёнок каким-то образом выучивает это. И действительно, по мере того, как он всё больше и больше овладевает своим родным языком, ребёнок старается подстроить его под себя так, как ему удобно, а не так, как это позволяет сделать язык. Он говорит «buyed», «eated» и «goed», потому что для него это логично для него, даже если он никогда и не слышал этих слов до этого. Но если вы задумаетесь над этим вопросом, то вы тоже согласитесь, что это логично.

Что касается словарного запаса, дети очень сильно зависят в этом вопросе от своих матерей (или тех, кто воспитывает их с самого начала). Если мама произносит какое-то слово, ребёнок слушает её и пытается повторить его. Однако в вопросе грамматики дети идут своим собственным путём. Согласно одному исследованию, две трети обращений матерей к своим детям – это либо повелительные предложения, либо вопросительные, и только одна треть – повествовательные. В то время как речь детей представляет собой преимущественно повествовательные предложения. Очевидно, что им не нужны нудные повторения, потому что в вопросах синтаксиса они уже на шаг вперёди.

Некоторые из наиболее интересных теорий развития языка, выдвинутые в последнее время, были предложены Дереком Бикертоном (Derek Bickerton), родившимся в Англии и преподающим в Университете Гавайев. Он заметил, что креольские языки во всём мире имеют некоторые общие черты. Для начала, необходимо понять разницу между «пиджинами»[3] и креолизированными языками. «Пиджины» (считается, что это слово взято из китайского языка и имеет связь с английским словом «business» (бизнес)) – рудиментарные языки, которые возникают в условиях совместного проживания людей из разных мест. Исторически они имели тенденцию возникать на изолированных островах, где доминировало западное меньшинство, а на плантациях работали представители самых разных языковых групп. «Пиджины» почти все языки элементарные, и их структура меняется в зависимости от места, где они возникают, и от людей, которые на них говорят. Они, по сути, немногим отличаются от того языка, на котором бы разговаривали вы или я, окажись мы вдруг в Болгарии или Азербайджане. Это временные языки, и, как следствие, они долго не живут.

С детьми, которые рождаются в пиджин-сообществах, происходит одно из двух: они либо выучивают язык правящего класса, как это было с африканскими рабами на юге Америки, либо они осваивают креольский язык (от французского слова «créole», туземный). На самом деле, большинство языков, о которых люди думают как о «пиджинах», на самом деле являются креольскими. Для непрофессионалов они могут показаться примитивными, даже смешными. В Ново-Меланезианском языке – креольском языке островов Папуа Новая Гвинея, основанном на английском, – слово «beard» (борода) звучит как «gras bilong fes» (дословно: «трава, которая принадлежит лицу»), а слово «vein» (вена) или «artery» (артерия) – как «rop bilong blut» («верёвка, которая принадлежит крови»). В африканских креольских языках вы можете найти такие удиви тельные выражения, как «bak sit drayva» («back sit driver»/сзади сидящий водитель), «wesmata» («whats  the matter?»/в чём дело?) или «bottom-bottom wata wata» («submarine»/подводная лодка). В языке Крио, на котором говорят в Сьерра Лионе, «stomach gas» (газы в животе) – это «bad briz» (плохой ветерок), а «to pass gas» (выпускать газ) – «pul bad briz» (тянуть лёгкий ветерок). Не стесняйтесь, можете улыбнуться. Однако было бы ошибкой считать эти языки «второсортными» только лишь из-за их странного словарного запаса. Они так же формализованы, полноценны и выразительны, как и любые другие языки, а, порой, даже и больше.  Как пишет Бикертон, в большинстве креольских языков есть слова для описания таких оттенков действий, которые не существуют в английском языке. Например, в английском мы не очень-то хорошо отличаем в прошедшем времени «desire» (желание что-то сделать) от «accomplishment» (исполнение этого желания). В предложении «I went to the store to buy a shirt» (я пошёл в магазин, чтобы купить рубашку) мы не можем с точностью сказать, купили ли мы эту рубашку или нет. Однако во всех креольских языках такая неоднозначность невозможна. В креольском языке на Гавайях человек, купивший рубашку, скажет «I bin go store buy shirt», в то время, как не купивший – «I bin go store for buy shirt». Разница просто колоссальная.

Так что креольские языки второсортными никак не назовёшь. И не стоит забывать, что многие из существующих, полностью сформированных языков, – африкаанс в Южной Африке, китайский в Макао и суахили на востоке Африки, – первоначально были креольскими.

Изучая креольские языки, Бикертон заметил, что по структуре они очень похожи на детскую речь от двух до четырёх лет. В этом возрасте дети склонны делать определённые базовые ошибки в речи, такие, как, например, двойное отрицание и употребление неправильной формы множественного числа при смущении или замешательстве. Они могут сказать «feets» (правильно: «foot») и «sheeps» (правильно «sheep»). В тоже время, некоторые довольно сложные аспекты грамматики, которые, как нам кажется, должны были бы вводить детей в заблуждение, на самом деле не вызывают у них никакого затруднения. Например, они способны чётко определить, какой глагол употребляется в форме причастия настоящего времени, а какой – нет. Не вдаваясь слишком глубоко в подробности данного вопроса, можно сказать, что с одними глаголами, для того, чтобы сказать фразу «I am going for a walk» (я собираюсь погулять), мы используем причастие настоящего времени, а с другими глаголами мы спокойно обходимся без этой формы и говорим «I like you» (ты мне нравишься), а не «I am liking you». Очень даже может быть, что раньше вы об этом даже никогда не задумывались. А причина заключается в том, что происходит этот выбор почти инстинктивно. Большинство детей способны правильно выбрать ту или иную форму глагола для данной конструкции уже к двум годам и не испытывают в связи с этим никаких проблем. Удивительно, но все креольские языки тоже чётко разделяют эти формы.

Всё это наводит на мысль, что определённые свойства языка врождённые. Более того, как мы уже видели, все языки земли, связаны друг с другом гораздо больше, чем предполагалось. Сегодня нам кажутся вполне очевидными связи между многими языками, – сравните немецкое слово «Bruder», английское «brother», гаэльское «bhrathair», санскритское «bhrata» и персидское «biradar», –  однако так было не всегда. Историческая лингвистика, как и многие другие дисциплины, обязана своим возникновением работе любителя-энтузиаста сэра Уильяма Джонса (William Jones), в данном случае – англичанина.

Отправившись в Индию в 1783 году в качестве судьи, Джонс коротал вечера, изучая санскрит. На первый взгляд, идея странная и ненужная, так как санскрит на тот момент уже был мёртвым языком много веков кряду. То, что он дожил до этого времени, было, в основном, заслугой жрецов, которые заучивали наизусть «Веды», эти гимны на санскрите, и передавали их таким образом от одного поколения другому на протяжении сотен лет, хотя сами они уже даже не понимали значения произносимых ими слов. Эти тексты – самые старые письмена для любого индоевропейского языка. Джонс заметил много поразительных совпадений меду санскритом и европейскими языками: «birch» (берёза) на санскритском пишется, как «bhurja». Слово «king» (король) на санскрите будет «raja», чт очень близко к латинскому «rex». А цифра десять «dasa» очень похожа на латинскую «decem». И так далее. Все эти примеры явно говорили об общем историческом прошлом. Джонс провёл сравнение с другими языками и обнаружил ещё больше совпадений. Во время своего знаменательного выступления в Азиатском Обществе в Калькутте он высказал предположение, что многие из классических языков – среди них санскрит, греческий, латинский, готский, кельтский и персидский – произошли из одного общего источника. Это было очень смелое предположение, потому что до этого в истории человечества ничто не давало оснований для такого вывода, и это вызвало необычайный интерес среди учёных по всей Европе. В следующем столетии были предприняты лихорадочные усилия по поиску этого праязыка, который потом назвали индоевропейским. Множество людей оказались вовлечены в этот процесс, включая таких учёных, как немец Фридрих фон Шлегель (Friedrich von Schlegel) и Джэкоб Гримм (Jacob Grimm) – да, именно тот, автор всем известных сказок, хотя филология была его первой любовью –  и ещё один – Франц Бопп (Franz Bopp). Однако самый серьёзный прорыв совершили два любителя-энтузиаста – Генри Ролинсон (Henry Rawlinson), официальный представитель Британской Восточной Индийской Компании, который практически в одиночку разгадал древнеперсидский язык, и немного позже – Майкл Вентрис (Michael Ventris), английский архитектор, расшифровавший линейный шрифт «В» древней Минойской цивилизации, который ставил в тупик целые поколения учёных.

Все эти достижения кажется ещё более невероятными, когда узнаёшь, что они были получены буквально из нескольких фрагментов языка – так, например, от Фракийского, на котором буквально до Средних Веков разговаривало большое количество людей на довольно обширной территории, осталось всего двадцать пять слов – и это всё на глазах у греков и римлян, которые никогда не уделяли особого внимания языковым особенностям других языков.  Римляне даже позволили исчезнуть этрусскому языку, который внёс значительный вклад в их собственный язык, и этрусские надписи до сих пор остаются не переведёнными.

Мы также не можем прочитать и индоевропейские надписи, потому что от них ничего не сохранилось. Всё, что мы знаем, – или, если быть точнее, думаем, что знаем, – основывается на предположении, на поиске общих моментов в современных языках и на попытке приложить эти совпадения к гипотетическому праязыку, протоиндоевропейскому, который, может, даже никогда и не существовал. Отсутствие документальных подтверждений не вызывает удивление, если принять во внимание, о каком далёком времени мы говорим. Первые индоевропейцы жили во времена неолита, то есть, в конце каменного века, и эта эпоха датируется седьмым тысячелетием до нашей эры. Возникшие из индоевропейского языки почти всегда обнаруживают определённое сходство в именах членов семьи, как, например, «mother»(мама) и «father» (папа); в названиях частей тела – «eye» (глаз), «foot» (стопа), «heart» (сердце) и «ear» (ухо); в названиях животных – «goat» (коза) и «ox» (бык); а также для общих явлений – «snow» (снег), «thunder» (гром) и «fire» (огонь). По этим родственным языковым связям мы можем сделать определённые выводы о жизни тех людей. У них были общие слова для «snow» (снег) и «cold» (холод), значит, климат был явно не тропический, при этом у них не было общего слова для обозначения «sea» (море). Те племена, которые добрались до моря, придумали для него свои собственные названия. Значит, можно предположить, что они начали миграцию из места, расположенного в глубине континента. Среди других общих слов – «oak» (дуб), «beech» (бук), «birch» (берёза), «willow» (ива), «bear» (медведь), «wolf» (волк), «deer» (олень), «rabbit» (кролик), «sheep» (овца), «goat» (коза) «pig» (свинья) и «dog» (собака). Однако у них не было общих названий для «horse» (лошадь) и «window» (окно). В процессе изучения известных названий флоры и фауны, лингвисты попеременно помещали прародину языка в разные места – в российские степи, в Скандинавию, в центральную Европу, в Датские долины, в Малую Азию, – то есть, практически, повсюду.

Считается, что совместное существование закончилось в промежутке между 3500 и 2500 годами до нашей эры, когда люди стали расселяться по Европе и Азии. Скорей всего это напоминало не массовые исходы, а постепенное расползание в разные стороны, когда каждое следующее поколение искало новые пастбища и места для охоты. За многие тысячелетия они разбрелись по огромным территориям, добравшись даже до Китая. На рубеже столетия (1900) исследователи с удивлением обнаружили в Китае, на территории современной провинции Синьцзян (Sinkiang), около старого Шёлкового Пути, тайник с буддистскими документами, написанными на двух похожих, но неизвестных языках. Эти языки, которые они назвали тохарскими, были явно индоевропейскими, что можно увидеть в их названиях цифры три – «tre» и «trai». По прошествии веков первоначальный индоевропейский язык разделился на десятки языковых групп: кельтский, германский, греческий, индоиранский, славянский, фракийско-иллирийский и так далее. В свою очередь, они сами потом стали делиться на бесчисленные количества новых языков: от шведского до языка Фарерских островов, от парфянского до армянского, от хинди до португальского. Удивительно, что настолько разные люди, как говорящие на гаэльском шотландские горцы и жители Шри-Ланки, говорящие на сингальском, говорят на языках, чью историю можно проследить до самого начали их возникновения из одной общей точки. Зная это, уже не так удивляешься, что греки и римляне даже и не подозревали, что говорят на языках, находящихся в близких родственных связях с языками окружавших их варваров. Узнав это, они бы точно потеряли дар речи. На территории самой Европы различия тоже настолько велики, что лишь в последнее время такие два языка, как албанский и армянский, были обосновано отнесены к индоевропейским.

Из всех индоевропейский языков литовский единственный изменился меньше всех,  и, порой, даже говорят, что литовцы могут понимать простые фразы на санскрите. По крайней мере, литовский язык сохранил гораздо больше словообразовательных сложностей, присущих первоначальному индоевропейскому языку, чем другие.

Английский принадлежит к семье германский языков, которая постепенно на три ветви: северно-германскую, состоящую из скандинавских языков, на западно-германскую, включающую английский, немецкий и датский языки (а также фризский, фламандский и другие родственные диалекты), и на восточно-германскую, чьи три основополагающие языка – бургундский, готский и вандальский – умерли один за одним. Не только эти, но и многие другие европейские языки прекратили своё существование. Среди них – корнуэльский, мэнский, галльский, лидийский, осканский, умбрийский, а также ещё два, некогда доминировавших в Европе, – кельтский и латинский.

Забегая вперёд, я должен сказать, что кельтский язык не исчез. Совсем нет. На нём всё ещё говорят около полумиллиона человек в Европе. Но они разбросаны по большой территории и влияние этого языка незначительно. В период своего расцвета, около 400-го г. до н.э., на кельтском разговаривали почти на всём континенте, и этот факт запечатлён в названиях городов от Белграда до Парижа и Данди, названные в честь кельтских племён. Но с этого момента доминирование кельтского языка начинает сходить на нет, и, по большей части, из-за того, что  кельты представляли собой неорганизованные племена, а не великое национальное государство. Поэтому их оказалось так легко разделить и покорить. Даже сейчас кельты из разных мест с трудом понимают друг друга. Кельты в Шотландии, например, не понимают кельтов из Уэльса, которые проживают всего в ста километрах южнее. Сегодня кельтский язык существует в удалённых поселениях на самом краю Европы, на западе, – на заброшенных Гебридских островах, в прибрежных зонах Шотландии, кое-где в Голуэе, Мейо, Керри и Донеголе в Ирландии, в самых удалённых уголках Уэльса, и на полуострове Бретань на северо-западе Франции. И территория его распространения неумолимо сокращается. В начале века на острове Кейп-Бретон в Новой Шотландии (провинция Канады) на кельтском говорило 100,000 человек, переехавших туда в результате вынужденных расчисток шотландских горных районов. В качестве средства ежедневного общения кельтский язык используется всё меньше и меньше.

Латинский же, в отличие от него, не умер, а, эволюционировал. Он дал начало романским языкам. Французский, итальянский, испанский, португальский и румынский (а также ещё около десятка других языков и диалектов, таких, как провансальский и каталанский), по сути, представляют собой современные варианты латинского. Если бы нам надо было чётко определить, когда латинский перестал быть латинским и превратился в один из этих языков, то 813 год оказался бы наиболее подходящей датой. Именно тогда Карл Великий приказал, чтобы проповеди в его государстве читались на «lingua romana rustica» (простонародном латинском языке), а не на обычном «lingua latina» (латинском языке). Естественно, нельзя взять и чётко провести линию именно по этой границе и сказать, что до этого года язык был и назывался латинским, а после вдруг сразу стал итальянским или французским. Данте даже в тринадцатом веке всё ещё считал свой флорентийский язык латинским. Но и сейчас на итальянском языке ещё можно строить довольно длинные конструкции, которые будут очень похожи на древне-латинский.

Романские языки возникли не из элегантной и размерной прозы Цицерона, а из уличной речи простых людей, из разговорного варианта латинского языка. Лошадь на литературном языке называлась «equus», а на простонародном – «cavallo». Аналогично,  голова называлась «caput» (отсюда мы получили слова «capital» (столица) и «per capita» (на душу населения)), а у простых людей – «testa», что-то типа горшка, откуда это слово попало во Французский как «tête» и в итальянский как «testa» (хотя итальянцы также используют и слово «capo»). Кошка на классическом латинском была «felix» (откуда и произошёл термин «feline» (животное из семейства кошачьих)), однако простые люди называли её «cattus». Наше слово «salary» (жалованье) произошло от латинского «salarium», то есть «salt money» (деньги на соль), – так иронично римские легионеры называли своё жалование, потому что на него ничего нельзя было купить, кроме соли. Точно так же классическое слово «pugna» (от которого мы позже получили слово «pugnacious» (драчливый)) было заменено слэнговым «battualia» (позже преобразовавшимся в «battle» (битва)). А классический термин «urbs», обозначающий «город» (от которого мы получили «urban» (городской)), был вытеснен словом «villa» (у французов от него образовалось слово «ville», то есть «город», а мы называем так место за городом).

Грамматика простонародного латинского языка упрощалась по мере его распространения по миру и в процессе того, как другие народы начинали говорить на нём, постепенно смешивая его со своими родными языками. В классическом латинском окончания слов постоянно изменялись, отражая конструкцию предложения: говорящий мог отличить выражение «в доме» от «к дому» благодаря окончанию в слове «дом». Однако со временем люди решили, что гораздо проще оставить слово «дом» без изменений, и поставить перед ним «ad» в качестве предлога «в», «in» в качестве «в» и так далее со всеми остальными предлогами. Таким образом все окончания постепенно и исчезли. Практически то же самое впоследствии произошло и с английской грамматикой.

Говорят, что румынский больше всего напоминает классический латинский. Однако, по мнению Марио Пея (Mario Pei), если вы хотите услышать, как звучал классический латинский, вам следует послушать лугудоресский (Lugudorese), итальянский диалект, на котором говорят в центральной Сардинии и который за последние 1,500 лет не намного изменился по сравнению с классическим латинским.

Многие учёные полагают, что на классическом латинском никто и никогда не говорил, что он использовался только в качестве литературного языка и языка для обучения. Конечно же, такие доказательства, как надписи на стенах Помпеи, например, подтверждают, что классический латинский стал мёртвым языком ещё задолго до того, как пала Римская Империя. И, как мы увидим дальше, именно это исключительно важное историческое событие положило начало возникновению нашего языка.

 

ГЛАВА 3 

ВСЕМИРНЫЙ ЯЗЫК (GLOBAL LANGUAGE)

 

У всех языков одна и та же цель,  – сообщать мысли, – но достигается она в каждом языке по-разному. Кажется, в грамматике и синтаксисе нет универсальных или незаменимых конструкций. Способы выражения чисел, времён, падежей, рода и так далее, в каждом из языков поразительно разнообразны. Многие языки обходятся вообще без базовых грамматических или синтаксических конструкций, в то время как другие обременяют себя невероятными сложностями. В финском, например, пятнадцать падежей, и каждое существительное, следовательно, изменяется в зависимости от того, в каком падеже оно стоит – именительном, винительном, предложном, дательном, творительном или ещё в каком-нибудь одном из десяти возможных. Представьте себе, что вам надо выучить пятнадцать форм для слова «cat» (кошка), «dog» (собака), «house» (дом) и так далее. В английском падежные окончания отсутствуют, за исключением притяжательных конструкций, когда мы добавляем «’s», и личных местоимений, которые имеют всего три формы («they» (они), «their» (их) и  «them» (им)). Глаголы тоже имеют всего пять форм («ride» (ехать), «rides» (едет), «rode» (ехал), «riding» (едущий) и «ridden» (осёдланный/одержимый)). В немецком же – шестнадцать. В русском языке существительные могут иметь до двенадцати окончаний, а прилагательные – до шестнадцати. В английском прилагательные имеют всего одну форму, за исключением, как мне кажется,  одного единственного слова – «blond-blonde» (блондин-блондинка).

В некоторых языках, порой, нет тех слов, которые кажутся нам столь естественно необходимыми. У римлян, например, не было слова «серый». Для них это был ещё одни оттенок тёмно-синего и тёмно-зелёного. В гаэльском в Ирландии нет таких слов, как «да» или «нет». Они вынуждены прибегать к описательным  выражениям, типа «I think not» (я думаю не) или «I think so» (я думаю так). У итальянцев нет разницы между словом «племянница» и «внучка» или «племянник» и «внук». У японцев нет определённого и неопределённого артиклей, как в английском – «a» «an» или «the». Также у них нет разницы между единственным и множественным числом, как у нас «ball/balls» (мяч/мячи), «child/children» (ребёнок/дети) или у французов – «château/châteaux» (вилла/виллы). Всё это действительно кажется странным, пока вы посмотрите на себя и не увидите, что мы тоже не различаем многие слова, – «sheep» (овца/овцы), «deer» (олень/олени), «trout» (форель/форели), «Swiss» (швейцарец/швейцарка/швейцарцы), «scissors» (ножницы), – и это не вызывает у нас никаких проблем. Наверное, мы могли бы обойтись без этих различий у всех слов, но как быть с такой проблемой – в японском нет будущего времени. Для японцев «Tokyo e yukimasu» означает одновременно и «I go to Tokyo» (я еду в Токио) и «I will go to Tokyo» (я поеду в Токио). Для того, чтобы понять, какое время имеется ввиду, надо знать, о чём идёт речь. Отсутствие ясности – характерная особенность японского языка. Они также редко употребляют такие личные местоимения «me» (мне), «my» (мой) или «yours» (твой/ваш). Эти слова существуют в языке, но японцы прибегают к их помощи настолько редко, что, создаётся впечатление, что их нет. Более половины предложений у них не имеют подлежащего. Также они не любят чётко отвечать на вопрос «да» или «нет». Поэтому неудивительно, что их часто называют «непонятными».

Формирование того или иного языка зависит не только от тех языковых групп, которые его создают, но и от различных культурных особенностей, которые сопровождают этот процесс. Жители средиземноморья, например, при разговоре любят приближаться лицом к собеседнику. Типичная картина, которую можно наблюдать на какой-нибудь коктейльной вечеринке, где встречаются жители северной и южной Европы, выглядит так: северяне весь вечер стараются украдкой отойти от собеседника подальше, а южане, наоборот, стараются сократить эту дистанцию. Но ни тот, ни другой об этом даже не догадываются. Таких особенностей ведения беседы намного больше, чем кажется. Например, англичане боятся тишины. Нам всем известно то неуютное чувство дискомфорта, которое возникает, когда беседа становится скучной и надоедает. Исследования показали, что на четвёртой секунде молчания один из собеседников обязательно что-нибудь да ляпнет, будь то бессмысленное замечание по поводу погоды, или удивлённо-испуганное восклицание, типа «О, боже, неужели уже столько времени?», – всё равно, лишь бы только это молчание не продлилось до пятой секунды.

Важным дополнением языка является жест, который в некоторых культурах формирует свой собственный язык. В современном греческом насчитывается более семнадцати общих жестов – от рубящего жеста одной рукой по другой ниже локтя, что означает высшую степень неудовольствия, до невероятно изощрённых, таких как, положив левую руку на колено, закрыв один глаз, и глядя другим в никуда, помахивать второй рукой вверх – вниз, что значит: «Не хочу ничего делать». По мнению Марио Пея (Mario Pei), человеческая анатомия позволяет воспроизвести около 700,000 элементарных жестов подобного рода. Ничего даже близко похожего на это в английском не наблюдается, однако у нас тоже есть немало жестов, о которых вы, возможно, даже не догадывались, например, мы грозим указательным пальцем ребёнку, предупреждая его о чём-то, или морщим нос и обмахиваем лицо, что говорит о неприятном запахе. Или ещё мы указываем рукой на ухо, как бы говоря собеседнику: «Я тебя не слышу».

Общее количество существующих языков обычно останавливается на цифре 2,700, хотя, почти наверняка никто и никогда точно их не считал. Во многих странах, даже, можно сказать,  в большинстве, родными считаются, по меньшей мере, два языка, а в некоторых странах, как в Камеруне или Папуа Новая Гвинея, – сотни. Первое место в мире занимает, наверное, Индия. В ней более 1,600 языков и диалектов (хотя не всегда моно сказать, чем они отличаются). Самым редким языком в 1984 году был убыхский, довольно сложный кавказский язык с восьмьюдесятью двумя согласными и только тремя гласными, на котором когда-то говорило 50,000 человек, проживавших в Крыму. Но на июль 1984 года остался только один живой носитель языка, и ему было к тому времени уже восемьдесят два года.

Количество языков естественным образом уменьшается по мере того, как племена или лингвистические группы, которым они принадлежат, постепенно вымирают или поглощаются другими языками. И хотя новые языки время от времени всё ещё появляются на свет, – особенно креольские, – общая тенденция всё равно движется в сторону поглощения и слияния. Когда Колумб прибыл в Новый Свет, там насчитывалась 1,000 языков. Сегодня их около 600.

Почти все языки меняются. Редкое исключение составляет письменный исландский, который изменился настолько мало, что современные исландцы могут спокойно читать саги, написанные тысячу лет назад. В английском языке изменения были более серьёзные. Практически любой неподготовленный человек, глядя на манускрипт времён, скажем, преподобного Беда (Venerable Bede), с трудом поймёт, что он написан на английском. И в каком-то смысле он или она будут правы.

Ещё языки не признают никаких границ. Если бы вы нарисовали карту Европы на основании языковых границ, то она бы не имела ничего общего с обычной картой. Швейцария бы исчезла, став частью расположенных вокруг неё Франции, Италии и Германии. Незатронутыми остались бы несколько крошечных островков с ретороманским (Romansh) диалектом (или, как его ещё называют, Romantsch или Rhaeto-Romanic). На нём говорят около половины жителей района Graubürnden (Граубёнден) на восточной окраине страны (или Grisons (Гризонс) – почти всё в Швейцарии имеет два названия). Эта скалистый и красивый край, в котором находятся горнолыжные курорты Сент-Мориц, Давос и Клостерс, когда-то был полностью изолирован от остального мира суровыми зимами и неприступными горами. Эта изоляция была настолько сильна, что жители соседних долин постепенно стали говорить на разных вариантах одного и того же языка. Так что, ретороманский сегодня – это язык, состоящий из пяти вариантов прежнего языка, и говорящие на этих диалектах люди не всегда понимают друг друга. Житель долины в районе Сутселвы (Sutselva) скажет: «Vagned nàqua», т.е. «иди сюда», а житель соседней долины уже произнесёт: «Vegni neu cheu». В других районах жители говорят одинаково, но пишут слова по-разному, в зависимости от того, протестанты они или католики.

Немецкий язык покрыл бы, наверное, не только традиционно известные зоны Германии, Австрии и большей части Швейцарии, но и захватил бы ещё и Бельгию, Чехословакию, Румынию, Венгрию, Советский Союз и Польшу. К тому же, его можно было бы разделить на верхненемецкий и нижненемецкий, которые хоть и немного, но всё отличаются друг от друга по словарному запасу и синтаксису. В Баварии, например, «Samstag» – это суббота, а в Берлине суббота уже будет «Sonnabend». Жестянщик в Баварии будет «Spengler», а в Берлине – «Klempner».

Итальянский тоже будет представлен на карте не одной языковой зоной, а целым набором взаимосвязанных между собой диалектов, носители которых, однако не понимают друг друга. Итальянский в том виде, в каком он существует сегодня, – это не национальный язык, а один из диалектов флорентийского или тосканского, который постепенно, со временем, стал преобладать над другими диалектами. Лишь в 1979 году опрос впервые показал, что более 50 процентов итальянцев говорят дома на итальянском.

То же самое происходит и в Советском Союзе, в котором существуют 149 разных языков. Почти половина населения разговаривает не на русском языке, а на своём родном, а четверть вообще не говорит по-русски.

Такие ситуации наблюдаются повсеместно. Даже латинский язык всё ещё существует на карте: он является официальным языком Ватикана.

Все эти языки постоянно смешиваются и оказывают друг на друга влияние. Французы обычно ставят прилагательное после существительного, с которым оно связано (как, например: «lauto rouge» (автомобиль красный), вместо «le rouge auto» (красный автомобиль)), но в Эльзасе и других рейнских территориях, испытывающих влияние немецкого языка, местные жители склонны нарушать установившийся порядок слов. Аналогично, в горах Шотландии англоговорящие жители, независимо от того, понимают они гаэльский или нет, выработали под его влиянием определённы речевые конструкции. Например, «take that here» (возьми это сюда) вместо «bring that here» (принеси это сюда), или: «Im seeing you» (я сейчас понимаю тебя) вместо привычной «I see you» (я понимаю тебя). На пограничных территориях, как, например, между Голландией и Западной Германией или между Западной Германией и Данией, местные жители по обе стороны границы зачастую понимают друг друга лучше, чем своих соотечественников.

Некоторые языки, кстати, не настолько далеки друг от друга, как мы, порою, склонные думать. Испанский и португальский настолько близки, что жители этих стран могут спокойно читать друга друга газеты и книги, в то время как их устная речь имеет уже гораздо больше отличий. Финны и эстонцы с лёгкостью понимают друг друга. Датчане, шведы и норвежцы часто говорят, что их языки отличаются друг от друга, но, как говорит Марио Пей (Mario Pei), между ними намного меньше отличий, чем между двумя итальянскими диалектами – сицилийским и пьемонтским. Румынский и молдавский, на котором говорят в Советском Союзе, – один и тот же язык с небольшими различиями в лексике. То же самое с сербским и хорватским – единственная разница между ними заключается в том, что сербы используют кириллицу, а хорваты – латиницу.

Во многих странах люди используют разные языки для разных видов деятельности. В Люксембурге жители используют французский в школе, немецкий – для чтения газет, а люксембургский – один из диалектов немецкого – для общения дома. В Парагвае бизнес ведут на испанском, а шутят на гуарани, своём родном индейском диалекте. В Греции долгое время дети обучались в школах на каферевусе (Kathareousa), столько древнем языке, что на нём уже нигде не говорят много лет. Языком для повседневного общения был димотики (Dhimotiki). Но он не пользовался уважением на протяжении столь долгого времени, что когда в 1903 году на димоники был впервые напечатан Ветхий Завет, по всей стране прокатилась волна возмущенных выступлений.

В странах с двумя или более языками часто возникают проблемные ситуации. В Бельгии, например, многие города имеют по два абсолютно разных имени. Один для франкоговорящих жителей, другой – для говорящих на датском. Так, звучащий для французов Турне (Tournai), для датчан будет звучать как Дорник (Doornik), Монс (Mons) – как Бреген (Bregen), а Куртаи (Courtrai) – как Кортрейк (Kortrijk). Город, который всем французам (и всей остальной Европе, кстати, тоже) известен как Брууж (Bruges) и произносится как «брууж», для местных жителей называется Брюгге (Brugge) и произносится как «бруге». И хотя Брюссель официально двуязычный город, на самом деле – это франкоговорящий остров внутри фламандского озера.

Язык в Бельгии – играет довольно важную и щепетильную роль. Из-за него было отправлено в отставку немало правительств. Частично проблема заключается в том, что в судьбе двух языковых групп, населяющих страну, произошло одно важное событие, которое поменяло их местами в процессе исторического развития. Валлония, южная часть Бельгии, в которой говорят на французском, долгое время была экономическим локомотивом страны, но упадком основных отраслей тяжёлой промышленности, таких как сталелитейная и угледобывающая, экономика мигрировала на север, в более населённые, но в прошлом и более отсталые районы Фландрии. Во время доминирования экономического развития в Валлонии, датский диалект (фламандский) был запрещён в парламенте, судах и даже школах. Вполне естественно, это привело к накопившейся обиде среди говорящего на датском большинства населения.

Ситуация там настолько напряжённая, что когда несколько франкоговорящих деревень во Фландрии выбрали мэра, который отказался выполнять свои обязанности на датском языке, правительство страны вынуждено было два раза подавать в отставку, и над политическим небосклоном Бельгии на целых десять лет установилась хмурая облачная погода.

Ещё хуже дела обстоят во франкоговорящей Канаде. В 1976 году сепаратистская партия Квебека под руководством Рене Левека (Réne Lévesque) провела закон, известный как «закон 101», запрещавший использование на торговых вывесках любого языка, кроме французского. Этот же закон значительно сократил количество англоязычных школ (плюс, дети иммигрантов должны были обучаться в школах только на английском языке, даже если оба родителя говорили на английском) и сделал французский официальным языком для ведения бизнеса в тех компаниях, персонал которых насчитывал более пятидесяти человек. Обеспечивать выполнение закона должен был комитет со зловещим названием «Комиссия по наблюдению за делами французского языка». Штрафы, вплоть до 760 долларов, имели право выписывать 400 «языковых полицейских». Всё это оказалось «немного грубовато» по отношению к 800,000 жителям Квебека, говорящим на английском, и стало источником серьёзного возмущения, когда арестовали 15,000 пончиков «Dunkin Donuts» и отовсюду было приказано убрать английские слова «Merry Christmas» (счастливого рождества). В декабре 1988 года верховный суд Канады признал, эти положения «закона 101» незаконными. Согласно постановлению суда, провинция Квебек могла требовать использовать французский язык в качестве основного языка для ведения коммерческой деятельности, но не единственно возможного. На это сразу же последовал ответ – 15,000 франкофонов прошли по улицам Монреаля в знак протеста против этого решения. Большое количество магазинов с вывесками на двух языках, подверглись нападению. Протестующие оставляли после себя на стенах и окнах надпись «FLQ» (Фронт освобождения Квебека). В один магазин бросили бомбу.

Но даже в тысяче километрах от Квебека встречаются случаи языковой неприязни. Так как Канада страна двуязычная, то по закону на всей территории страны вам должны предоставить услуги на французском и английском, но, порой, это приводит к большому разочарованию в тех местах, где не говорят по-французски, например, в провинции Манитоба, где большинство населения говорит по-немецки и по-украински. Количество франкоговорящих канадцев постоянно сокращается. В 1961 году их было 29 процентов, а на сегодняшний день – 24 (1990-ые), при этом, предполагается, что в начале следующего столетия эта цифра не будет превышать 20 процентов.

Люди очень сильно реагируют на такие вещи. В феврале 1989 года, баскская сепаратистская организация «ETA» (сокращённо от «Euskadi To Azkatasuna» или «Баскская нация и свобода») совершила 672 убийства во имя языковой и культурной независимости. Даже если нас и отталкивает насилие, всё равно можно понять чувство возмущения, переполняющее языковые меньшинства. Во времена Франко вас легко могли арестовать и посадить в тюрьму за то, что вы разговариваете на баскском в общественных местах. Каталонский, на котором в Каталонии говорят около 250,000 человек, находится где-то посередине между испанским и французским и так же далёк от них, как Руссильон во Франции, тоже долгое время находился в Испании под запретом. Во Франции на протяжении десятилетий письма, посланные в Бретань, возвращались с пометкой «Адрес в Бретани запрещён». Гитлер и Муссолини пошли ещё дальше – они преследовали тех, кто изучал и говорил на эсперанто.

И подобного рода давление всё ещё существует в мире. В 1980-х годах в Советском Союзе азербайджанцы и другие языковые меньшинства открыто выступали против этого давления и даже отдавали за это свои жизни. Они просто хотели выпускать газеты и учебники на своих родных языках. В Румынии есть группа людей, которых называют Сцеклеры (Sceklers). Считается, что они говорят на самом чистом и красивом варианте венгерского языка. Однако в течение тридцати лет правления Николая Чаушеску румынское правительство целенаправленно искореняло их культуру, закрывая школы, снося бульдозерами целые деревни и даже насильно объединив прославленный университет венгерского языка Бойяи с менее известным румынским, – и всё это во имя языкового конформизма.

Однако, в целом, правительства в настоящее время уделяют языковым меньшинствам больше внимания. Наверное, нигде эта перемена не была так заметна, как в Уэльсе. Запрещённый в прошлом, сейчас он находится под официальной защитой правительства. Это язык большой, но пугающей красоты. Попробуйте произнести это предложение из объявления на парковке в Гуинедде (Gwynedd), где больше всего говорят на уэльском, если брать восемь стран, в которых на нём говорят: «A ydych wedi talu a dodi eich tocyn yn y golwg?». Это переводится как «Вы не забыли заплатить за парковку?» (Did you remember to pay and display?). Естественно, произнести это не представляется возможным. По сути, в основном это связано с тем, что в уэльском произношение слов, с точки зрения английского языка, совсем не связано с их написанием. Город Догеллей (Dolgellau) произносится как «doll-geth-lee», а Лладудно (Lladudno) – как «hlan-did-no». И это ещё самые простые слова! На остальные просто не взглянешь без слёз: Llwchmynydd, Bwlchtocyn, Dwygyfylchi, Cwmystwyth, Pntrhydfendigad и Cnwch Coch.

Не мудрено, что с такими фонетическими проблемами у Принца Чарльза были бесконечные проблемы с этим языком, когда он готовился стать Принцем Уэльским в 1969 году. И в этом он не одинок. Почти 80% населения Уэльса не говорят на уэльском. И хотя страна официально двуязычная и все официальные надписи сделаны как на английском, так и на уэльском, на самом уэльском говорят только кое-где в окрестностях таких промышленных центров, как Суонси (Swansea), Кардифф (Cardiff) и Ньюпорт (Newport), и ещё кое-где на удалённых островах.

То, что уэльский язык выжил, – это, прежде всего, заслуга самих уэльсцев. До двадцатого века этот язык считался вне закона. Он был запрещён в школах, судах и многих других местах. Дети, которые, играя, забывались и могли выкрикнуть что-нибудь на родном языке. Но за это их очень часто наказывали. Сейчас всё изменилось. С 1960 года Британское правительство разрешило использовать уэльский язык в качестве официального в тех школах, где преимущественно говорили на уэльском, также разрешило давать показания в суде на этом языке и открыло уэльскую телевизионную станцию. По мнению журнала «The Economist», уэльский язык сейчас поддерживается правительством, как ни один другой язык в мире. Обсуждая появление новой телевизионной станции под названием «S4C», журнал писал: «Неважно, что вещание на уэльском языке для 20 процентов населения Уэльса, говорящего на этом языке, стоит 43 миллиона фунтов стерлингов в год, при этом эти 20 процентов составляют всего 1 процент населения Британии».

Всё это стало доступным уэльсцам только после долгой кампании вандализма, во время которой они закрашивали дорожные знаки, сгибали телевизионные антенны и сжигали воскресные домики для отдыха, принадлежавшие англичанам. Более ста человек во время этой кампании попали в тюрьму. Несмотря на то, что сегодня на уэльском говорят очень мало человек, он чувствует себя гораздо лучше, чем, например, его ближайший сосед, бретонский, во Франции (бретонский и уэльский настолько близки, что говорящие на них люди могут понимать друг друга, хотя они прожили раздельно более 1,500 лет). Количество постоянно уменьшается, но на нём всё ещё говорят около полумиллиона человек.

Намного хуже дела обстоят у галльского языка в Ирландии. Правительство пыталось поддержать его тоже, но без видимого успеха. Ирландия официально не является англоговорящей страной. Однако 94 процента граждан говорят только на английском, и лишь 1 процент – на галльском. Ирландия – единственный член Общего Рынка, который не настаивает на использовании своего языка, потому что это бесполезно. Отсутствие достаточного количества людей, говорящих на галльском языке, даёт определённые преимущества тем, кто владеет им в совершенстве. В 1986 году журнал «Spectator» рассказал о том, как в ответ на нелепый вопрос в «Дайл», нижней палате парламента Ирландии, доктор Конор Круиз О’Брайен (Dr Conor Criuse OBrien) выпалил целую тираду на великолепном галльском языке, которую большинство членов нижней палаты могли бы несомненно оценить, если бы хоть что-то поняли.

Территория Ирландии, где говорят на ирландском, называется Гэлтахт (Gaeltacht). В течение долгого времени её размеры неумолимо сокращаются. Ещё до того, как картофельный голод 1845 года согнал с земли сотни тысяч людей, только одна четвёртая часть населения говорила на галльском. Сегодня галльский сохраняется ещё в некоторых удалённых районах, главным образом, вдоль скалистого и непопулярного западного побережья. Говоря наигранно красиво, эта территория довольно долгое время была самым унылым местом в Европе. Правительство старалось укрепить неуклонно слабеющую экономику при помощи туризма и промышленности, но все эти усилия оказали негативное воздействие на местную культуру. В 1970-х годах население Донегола (Donegal), оплота ирландского языка, увеличилось на одну пятую, но это увеличение произошло за счёт людей, которые говорили только на английском языке и не только на знали галльский, но и не имели ни малейшего желания учить этот трудный и явно обречённый язык.

Всё свидетельствует о том, что языки национальных меньшинств разрастаются или уменьшаются по своим собственным законам. Судя по всему, их существование не сильно зависит от того, подавляет ли их правительство или поддерживает. Несмотря на все усилия по подержанию и субсидированию галльского языка в Ирландии, в Шотландии на нём говорят в два раза больше людей, хотя там правительство не уделяет ему никакого внимания. На самом деле, галльский язык в Шотландии – один из немногих языков «меньшинств», количество говорящих на котором постоянно увеличивается. Он был занесён в Шотландию ирландскими воинами тысячу триста лет назад и долго господствовал на разбросанных вдоль западного побережья островах и горных долинах. Количество говорящих на нём людей увеличилось с 80,000 в 1960 году до чуть более 90,000 в настоящее время. Но, несмотря на это, количество говорящих на галльском людей всё равно насчитывает лишь 2,5 процента от всего населения Шотландии.

Однако во всех других местах наблюдается медленный и неуклонный спад. Последний носитель корнуэльского диалекта умер 200 лет назад. И хотя для его возрождения предпринимаются постоянные попытки, всего пятьдесят или шестьдесят человек знают его настолько хорошо, чтобы разговаривать на нём.  Этот язык сохранился в двух или трёх словах – «emmets» («ants» – муравьи), которое местные жители используют для описания туристов, которые каждым летом разбредаются по живописным местам этого края. Похожая участь постигла мэнский диалект, кельтский язык, на котором говорили на острове Мэн. Последний говорящий на нём человек умер в 1960 году.

Следующим, наверное, будет галльский. В 1983 году «Bord na Gaelige» (Совет по ирландскому языку), правительственная организация, уполномоченная заниматься вопросами сохранения этого языка, писала: «Практически нет надежды на то, что ирландский язык перешагнёт границы этого столетия как язык повседневного общения». Довольно нетипичное мрачное замечание, если не сказать печально реалистичное.

Естественно, мы сокрушаемся по поводу угасания этих языков, но это не вселенская трагедия. Подумайте, какой бы урон был нанесён английской литературе, если бы Джойс, Шоу, Свифт, Йейтс, Уайлд, Синг, Биэн и другие ирландские писатели писали не на английском, а  на каком-нибудь малоизвестном языке. Их труды были бы для нас так же малоизвестны, как и произведения поэтов Исландии или Норвегии, а это бы уже была самая настоящая трагедия. Ни одна страна не дала миру такое количество и с чем несравнимых литературных произведений в пересчёте на единицу населения, чем Ирландия. И именно по этой причине нам можно простить небольшое и немного эгоистичное воспевание английского языка, который был языком её величайших писателей.

 

ГЛАВА 4

ПЕРВАЯ ТЫСЯЧА ЛЕТ (THE FIRST THOUSAND YEARS)

В деревенский придорожных гостиницах на севере Германии, в самой крайней точке, соединяющей Шлезвиг-Хольштейн с Данией, иногда можно услышать, как люди говорят на языке, невероятно похожем на один из забытых диалектов Англии. Некоторые обрывки даже имеют некоторый смысл, когда они говорят «veather ist cold» (погода холодная) или спрашивают время, произнося «What ist de clock» (какое время?). Профессор Хубертус Менке (Hubertus Menke), руководитель немецкого департамента в университете города Киль (Kiel) считает, что этот язык «очень близок к тому, на котором люди говорили в Британии более, чем 1,000 лет назад». Это не должно нас удивлять. Этот район Германии под названием Ангельн (Angeln) был в своё время местом проживания Англов (Angels), одного из германских племён, которые 1,500 лет назад перебрались через Северное Море в Британию, где они вытеснили местных кельтов и дали миру язык, который со временем стал самым известным и знаменитым.

Неподалёку, на болотистых окраинах Голландии и на западе Германии, а также на длинной цепи обдуваемых всеми ветрами островов, растянувшихся вдоль побережья этих двух стран, проживает группа людей, чей диалект связан с английским даже ещё больше. Это  300,000 фризов, чей немецкий оказался настолько нетронут временем, что многие из них, согласно мнению историка-лингвиста Чарлтона Лаэрда (Charlton Laird), могут читать средневековый эпос о «Беовульфе» практически с листа. Их словарный запас содержит много поразительных совпадений: фризское слово лодка – «boat» (а в датском и немецком – «boot»), дождь – это «rein» ( в немецком и датском – «regen»), а гусь – «goose» (в немецком и датском – «gans»).

Приблизительно в 450 году н.э. после ухода римских войск из Британии, эти две группы и ещё две родственные им, из этого же района северной Европы, саксонцы и юты, начали массовое переселение в Британию.  Это было не нашествие, а серия набегов, продолжавшихся в течение нескольких поколений. Эти племена постепенно оседали в разных частях Британии, каждое по-своему изменяя речь. Некоторые из них до сих пор существуют до сих пор. Они по-разному объединялись и разделялись, но в конце концов они образовали семь маленьких королевств, которые и стали господствовать на большей части острова, за исключением Уэльса, Шотландии и Корнуолла, которые остались цитаделями кельтов.

В принципе, вот и всё, что мы знаем об этом. При этом, большая часть – это предположения. Мы не знаем где и когда эти нашествия точно начались и сколько людей в них участвовало. Мы также не знаем, почему эти завоеватели бросили свои безопасные жилища и решили попытать удачу на враждебной территории. Более того, мы даже не знаем, насколько хорошо племена завоевателей понимали друг друга, если вообще понимали. Единственное, что точно известно, это то, что саксы продолжили своё существование на континенте, а вот об англах и ютах ничего больше слышно не было. Они просто исчезли. И хотя саксы были доминантной группой, новая нация стала известна как англичане, а её язык – как английский вместо более чем скромного названия англы (Angles).  Опять же, никто не знает, почему всё так произошло.

Первые англосаксы не оставили после себя никаких сведений по одной простой причине – они, говоря современным языком, были функционально необразованными. Они позаимствовали рунический (древнескандинавский) алфавит, которым пользовались для того, чтобы выцарапывать разные надписи на церемониальных камнях. Эти надписи назывались руны (отсюда и термин «рунический»). Иногда рунический алфавит ещё использовался как средство для определения ценных вещей, но англосаксы никогда не рассматривали потенциал этого алфавита в качестве средства общения и передачи мыслей от одних поколений другим. В 1982 году в поле возле Суффолка был найден золотой медальон размером с 10-типенсовую монету. Он был утерян или спрятан одним из самых первых завоевателей где-то между 450 и 480 гг. н.э. На медальоне есть руническая надпись, в которой говорится (или, по крайней мере, считается, что говорится) следующее: «Эта волчица – награда моему родственнику» (This she-wolf is a reward to my kinsman). Наверное, это не самое глубокомысленное суждение, но это самый ранний ныне существующий пример англосаксонского текста в Британии. Другими словами, это самое первое предложение, написанное на английском языке.

Англосаксы были не только некультурными людьми, но, ко всему прочему, ещё и язычниками. Этот факт странным образом сохранился в названии четырёх дней недели: «Tuesday» (вторник), «Wednesday» (среда), «Thursday» (четверг) и «Friday» (пятница). Они были так названы, соответственно, в честь богов Тиу (Tiw), Одина (Woden), Тора (Thor) и жены Одина – Фриг (Frig). Суббота (Saturday), воскресенье (Sunday) и понедельник (Monday), чтобы уж закончить это повествование, получили свои имена от Сатурна (Saturn), солнца (sun) и луны (moon).

Легко себе представить, какое чувство оскорбления и унижения, должно быть, испытали кельты, когда поняли, какие примитивные и неграмотные воины с окраин Римской Империи покорили их народ. Ведь кельты, вне всякого сомнения, были довольно образованными людьми. Как пишет Лаэрд (Laird): «Урождённые кельты были цивилизованными и законопослушными людьми, привыкшими к правительству и надёжной полиции, и, в силу этого, ставшими такими же беспомощными перед лицом вторгшейся орды, как и многие другие цивилизации до и после них». Многие из них наслаждались благами цивилизации – водопроводом и центральным отоплением, которые были для их захватчиков абсолютно неизвестны и после этого были позабыты в Британии почти на 1,500 лет. До этого кельты на протяжении четырёх веков были частью величайшей цивилизации, поэтому они пользовались благами и привилегиями, которые пришли вместе с ней.

Пристальное внимание к  ежедневной жизни и многонациональной природе Римской Британии привело в 1987 году к открытию в городе Бат, неподалёку от одного из источников, посвящённых богине  Сулис Минерве (Sulis Minerva), табличек с проклятиями.  Это было обычным делом среди обиженных местных жителей вырезать на свинцовых табличках проклятия, чтобы потом бросить их в источник с мольбой о возмездии. Это было не более, чем крик души. Вот, типичный пример: «Доцимедос потерял две перчатки и просит, чтобы тот, кто их украл, лишился рассудка и зрения». Эти таблички интересны не только тем, что наглядно показывают, что жители Римской Британии были так же озабочены мелким воровством (и неслучайно из-за этого допускали ошибки в написании), как и мы сейчас, но и подчёркивают разнообразие культуры. Один невероятно подозрительный человек, ставший жертвой незначительной кражи, дотошно перечислил восемнадцать человек, которые, как он думал, могли совершить этот поступок. Из их двое были греками, восемь – латинянами и восемь – кельтами. Ясно, что после почти четырёх веков совместного сосуществования и частых совместных браков[4], отношения между римлянами и кельтами стали настолько близкими, что различия между ними практически стёрлись.

В 410 году, с началом распада империи, римские легионы были выведены из Британии, и кельты были предоставлены сами себе. В результате медленного языческого нашествия многие кельты постепенно растворились среди них или были просто убиты. Некоторые попытались спастись бегством на крайнем западе, на удалённых британских островах, или во Франции, переплыв через канал, где они основали колонию Бретань и, таким образом, вернули кельтский язык в Европу. Небольшое количество кельтов осталось и продолжало сражаться – и среди них был полулегендарный король Артур.  Судя по названиям некоторых мест в Англии, остатки кельтской культуры существовали некоторое время и там (неподалёку от Шафтсбери (Shaftesbury), на северо-востоке Дорсета (Dorset), например). Но точных сведений пока мало. Это были самые тёмные из тёмных времён, когда история смешивается с мифом и реальных доказательств почти нет.

Первый наиболее полный труд, описывающий этот период, – это «The Ecclesiastical History of the English People» (Церковная история английского народа), написанный на латинском языке преподобным Бедой (Venerable Bede), монахом из Джарроу (Jarrow) в Нортумбрии (Northumbria). Хотя его труд считается довольно точным, он был всё-таки написан почти 300 лет спустя после тех событий, которые в нём описываются. Это похоже на то, как если бы мы сейчас начали писать истории Англии времён королевы Елизаветы, основываясь на слухах.

Несмотря на своё долгое пребывание на островах, – 367 лет римляне и около 100 лет кельты, – они мало что оставили после себя. Многие места имеют кельтские имена (Эвон и Темза) или римские (окончание «–естер» у города Манчестер и «-кастер» – у Ланкастер произошли от одного и того же римского слова лагерь), но с точки зрения ежедневного употребления это не играет никакой роли. В Испании и Галлии римская оккупация привела к возникновению целых двух новых языков – испанского и французского. Однако в Британии от них осталось всего лишь пять слов, да и от кельтов не более двадцати – в основном, географические названия, описывающие холмистый и меняющийся британский ландшафт.

Столь странное отсутствие лингвистического влияния становится ещё более удивительным, когда мы узнаём, что Англосаксы на континенте, ещё до прихода на Британские острова, вполне свободно и с большой благодарностью пользовались многими римскими словами. Такими, как «street» (улица), «pillow» (подушка), «wine» (вино), «inch» (дюйм), «mile» (миля), «table» (стол) и «chest» (грудь) и ещё многими другими. Количество заимствованных слов для описания повседневных, бытовых предметов говорит о бедности их культуры.

Но, несмотря на все свои недостатки, англосаксы позаимствовали язык, который, по словам Отто Джесперсена (Otto Jespersen), был «богат возможностями», которые с появлением письменности и распространением грамотности стали развиваться с поразительной скоростью. Главным миссионером грамотности и христианства был святой Августин, который в 597 г. прибыл в Британию с сорока своими сподвижниками и уже через год умудрился обратить в свою веру короля Эзельберта из Кента (King Ethelbert of Kent) в маленькой провинциальной столице, Кентербери (что объясняет, почему глава английской церкви называется Архиепископ Кентерберийский, хотя его резиденция находится в Лондоне). Благодаря этой первой победе христианство стало быстро распространяться по острову, а вместе с ним и грамотность. Менее, чем за 100 лет Англия стала таким же центром культуры и образования, как многие города Европы.

Никто, естественно, не может сказать, когда точно английский язык стал отдельным и независимым от германских диалектов с материковой части Европы. Точно известно только одно – со временем язык, который принесли с собой завоеватели, стал изменяться. Как и индоевропейский, от которого он отпочковался, это был удивительно сложный язык. У существительных было три рода, и они изменялись по 5 падежам. Как и в современных европейских языках, род часто был противоречивым явлением. Пшеница (wheat), например, была мужского рода, овёс (oats) – женского, а зерно (corn) – среднего, как в современном немецком: полиция – женского рода, а девушка – среднего. Современный английский, напротив, уже не имеет большую часть родовых отличий и падежей, за исключением личных местоимений, у которых мы ещё различаем формы я (I), мне (me), мой (mine), он (he), ему (him), его (his) и так далее. 

В староанглийском языке было семь видов сильных глаголов и три – слабых, и их окончания изменялись в зависимости от числа, времени, настроения и самого говорящего (хотя, как ни странно, в нём не было формы будущего времени). Прилагательные и местоимения тоже менялись самыми разными способами. Прилагательное «green» (зелёный)  или «big» (большой) могли иметь до одиннадцати форм. Даже такая вполне конкретная вещь, как артикль «the» мог быть мужского, женского или среднего рода и склоняться в пяти падежах в единственном числе и в четырёх – во множественном. Удивительно, как на нём вообще кто-то мог научиться говорить.

Однако, несмотря на всю свою грамматическую сложность, староанглийский не так уж далёк от современного английского языка, как это может показаться. «Scip», «bæð», «bricg» и  «pæt» кажутся словами иностранного происхождения, однако их произношение – соответственно «ship» (корабль), «bath» (ванная), «bridge» (мост) и «that» (что) – совсем не изменились за тысячи лет. На самом деле, если вы потрудитесь уделить двадцать минут на то, чтобы ознакомиться с разницей между староанглийским и современным произношением и написанием, то вы узнаете, что «i» соответствует современному долгому «ee», а «e» звучит как «ay», и т.д., после чего вам станет намного легче разбираться в большей части этих трудных для понимания текстов. Вы также узнаете, что с точки зрения произношения староанглийский намного проще и надежнее, чем современный английский язык, и что каждая буква всегда однозначно соответствует одному и тому же звуку. В нём не было никаких «немых», непроизносимых букв или фонетических несоответствий, которые сбивают с толку в современном английском языке.

Короче говоря, в том языке было больше утончённости и гибкости, и когда англосаксы научились писать, их литературные излияния были прямыми, непосредственными и удивительно убедительными. Своего пика этот культурный расцвет достиг в далёком северном королевстве Нортумбрии. Там, на самом краю цивилизованного мира появился на свет первый английский поэт, монах Кэдмон (Cædmon), первый английский историк, преподобный Беде (Venerable Bede), и первый английский учёный, Алкуин Йорксий (Alcium of York), который стал главой придворной школы Карла Великого в Аахене и был одним из предвестников эпохи ренессанса. «Свет знаний сиял тогда в Нортумбрии намного ярче, чем где-либо ещё в Европе», – не преувеличивая, писал Симеон Поттер (Simeon Potter) в «Нашем языке» (Our Language). Если бы этого не было, то большая часть нашей древней истории была бы почти наверняка потеряна. «Люди не всегда понимают», – писал Кеннет Кларк (Kenneth Clark), что существуют всего три или четыре античных манускрипта латинских авторов: все наши знания о древней литературе существуют лишь благодаря той деятельности по сбору и копированию древних источников, которая началась при Карле Великом.

Но едва только началось это культурное возрождение, как Англия и её новый, зарождающийся язык снова оказались под угрозой. На этот раз со стороны викингов из Скандинавии и Дании. Это были народы, близкие к англосаксам по крови и языку. По сути, они были настолько близки, что они в общем могли даже понимать друг друга, хотя монахам, крестьянам и женщинам, над которыми они надругались, от этого было мало утешения. Захватчики грабили и разрушали всё подряд. Эти атаки на Англию были частью огромной, беспорядочной и непонятной экспансии викингов (или, как их ещё называли историки, – скандинавов или датчан). Никто до сих пор так и не может объяснить, почему эти поначалу мягкие и покладистые сельские жители вдруг стали агрессивными и склонными к авантюризму, но за два века они успели побывать повсюду – в России, Исландии, Британии, Франции, Ирландии, Гренландии и даже Северной Америке. Поначалу их набеги на Англию носили грабительский характер и проходили главным образом вдоль восточного побережья. Знаменитый монастырь Линдисфарн (Lindisfarne)был разграблен в 793 году, а близлежащий монастырь Джэрроу (Jarrow), где работал преподобный Беде, пал в следующем году.

Затем эти набеги так же загадочно прекратились, и на протяжение полувека воды вокруг Британских островов оставались спокойными. Однако это оказалось, как говорится, затишье перед бурей – и всё это время жители с тревогой смотрели в сторону побережья. Их наихудшие опасения подтвердились в 850 году, когда приблизительно 350 тяжело гружённых кораблей викингов появились на Темзе. Начались сражения, которые продолжались много лет в разных частях Британии, и удача попеременно улыбалась то одной, то другой стороне. Наконец, в 878, после неожиданной победы Англии был подписан мирный договор, определивший зону действия датских законов (Danelaw). Это была условная линия между Лондоном и Честером, южнее которой были территории под контролем Британии, а севернее – под контролем датчан. До сегодняшнего дня эта линия так и остаётся важной лингвистической границей между северным и южными диалектами.

Влияние датчан на севере было огромным. О масштабах их расселения можно судить по тому факту, что более 1,400 поселений на севере Англии до сих пор имеют скандинавское происхождение. В течение довольно долгого времени местные жители продолжали говорить на староанглийском языке, а другие, порой даже на соседнем холме, – только на древнескандинавском. По стечению обстоятельств такая ситуация продолжалась на протяжение многих лет – на Шетландских островах даже целые века. Там до 1700-х годов люди говорили на норвежском диалекте «норн» (Norn). Около 1,500 слов из этого диалекта дошли до наших дней, однако большая часть двух вышеназванных сторон пережила мирное и тихое слияние. Английский язык вобрал огромное количество скандинавских слов, и без них он был бы однозначно беднее. Это: «freckle» (веснушка), «leg» (нога), «skull» (череп), «meek» (смиренный), «rotten» (гнилой), «clasp» (пряжка), «crawl» (ползать), «dazzle» (слепить), «scream» (вопль), «trust» (доверие), «lift» (подъём), «take» (брать), «husband» (муж), «sky» (небо). Иногда они заменяли старые английские слова, но, зачастую, просто продолжали существовать параллельно, превращаясь в полезные синонимы, как, например, сегодня в английском у нас есть два слова «craft» (ремесло, умение, профессия) и «skill» (навык, умение, профессия), «wish» (желать) и «want» (хотеть), «raise» (поднимать) и «rear» (поднимать, воздвигать) и ещё много других подобных пар. Случалось, что слова имели один и тот же источник происхождения, но получили разное звучание, как «ditch» (ров, сток) и «dike» (сточная канава, ров), а бывало, что они развивались дальше и приобретали уже другое значение,  как «scatter» (разбрасывать, рассеивать) и «shatter» (закрывать ставнями), «skirt» (юбка) и «shirt» (рубашка), «whole» (целое) и «hale» (здоровый, крепкий), «bathe» (купание) и «bask» (партия), «stick» (палка) и «stitch» (стежок), «hack» (зазубрина) и «hatch» (люк), «wake» (просыпаться, будить) и «watch» (наблюдать, смотреть), «break» (ломать) и «breach» (пробивать, проламывать).

Но самое замечательное и удивительное заключается в том, что  английский язык позаимствовал некоторые грамматические формы. «They» (они), «them» (им) и «their» (их) – скандинавские местоимения. Заимствование базовых элементов синтаксиса – крайне необычное явление, скорее, даже уникальное среди развитых языков. Это подчёркивает удивительную способность к приспособлению носителей английского языка ещё на ранних стадиях развития языка.

Тем не менее, английский язык поджидал ещё один катаклизм – нормандское нашествие в 1066 году. Норманны были викингами, которые осели на севере современной Франции за 200 лет до этого нашествия. Как кельтские британцы до них, они дали имя французской провинции Нормандия. Однако, в отличие от кельтов, они отказались от своего языка и культуры и стали французами как по манере поведения, так и с точки зрения языка. Но если бы они полностью отказались от своего языка, то тогда бы в Нормандии не осталось бы ни одного древнескандинавского слова, кроме названий некоторый мест. Вы будете удивлены, узнав, что нормандцы «завещали» английскому языку «по наследству» около 10,000 слов. Тот вариант французского языка, на котором говорили нормандцы, отличался от языка, на котором говорили в Париже. Он являлся древним сельским диалектом, и его отличие от стандартного французского языка стало ещё более явным, когда он пустил корни в Англии, причём, настолько сильно, что историки называют его не французским, а англо-нормандским. Это, как мы вскоре увидим, имело важные последствия для сегодняшнего английского языка и, вполне вероятно, даже помогло ему выжить.

В течение последующих 300 лет ни один король Англии не говорил на английском языке. Только в 1399 году, с восшествием на престол Генриха IV, у Англии появился правитель, чьим родным языком был английский. Один за одним английские герцоги и епископы постепенно заменялись нормандцами (хотя, в некоторых случаях, всего на несколько лет). В Британию стали завозить франкоговорящих ремесленников, строителей, поваров, учёных и переписчиков. Но, несмотря на это, жизнь обычных людей продолжалась, как и прежде. Их практически не волновало, что их правители говорили на иностранных языках. В прошлом это было обычным делом. За век до этого королём был датчанин, и даже Эдуард Исповедник (Edward the Confessor), предпоследний англосаксонский король, говорил на французском, который был его родным языком. Совсем недавно, в восемнадцатом веке, в Англии на престол взошёл немецкий король Георг I, который не знал по-английски ни слова и, тем не менее, спокойно правил тринадцать лет, так и не удосужившись выучить язык своих подданных. Вполне понятно, что простые люди не говорили на языке своих господ, как и не жили той жизнью, которой жили их хозяева.

В нормандском обществе было две прослойки: франкоговорящая аристократия и англоговорящее крестьянство. Поэтому неудивительно, что лингвистическое влияние нормандцев больше всего проявилось в судебной деятельности, в правительстве, моде и высшем свете. Тем временем, английские крестьяне продолжали есть, пить, работать, спать и играть на английском языке. Такое двойственное положение вещей можно проиллюстрировать двумя способами. Первое, более скромные и непритязательные профессии имели английские названия («baker» (пекарь), «miller» (мельник), «shoemaker» (сапожник)), а более искусные и сложные – французские («mason» (каменщик), «painter» (художник), «tailor» (портной)). В то же время, животные на полях назывались обычно английскими словами («sheep» (овца), «cow» (корова), «ox» (бык)), но когда их забивали и они попадали на стол, их уже называли французскими именами(«beef» (говядина), «mutton» (баранина), «veal» (телятина), «bacon» (свинина))*.

Англо-норманны во многом отличались от обыкновенных французов, населявших Париж. Во-первых, парижские французы, которых называли “Franacien”, склонны были не произносить звук «w» (дабл ю). В то время, как норманны произносили слова «quit» (оставлять), «question» (задавать вопрос), «quarter» (четвертая часть) так, как будто их транскрипция была с мягкой «к» – «kwit», «kwestion», «kwarter», то парижане произносили их с твёрдым «к». Точно так же обыкновенные французы использовали в некоторых конструкциях «cha-», а норманны – «ca-». Поэтому у нас и существуют такие различия, как «carry/charrier» (нести/обугленная головешка), «cauldron/chaudron», «cattle/chattel» (крупный рогатый скот/движимое имущество) (наше слово «chattel» пришло в язык позже). Норманны использовали суффиксы «-arie» и «-orie», в то время как французы – «-aire» и «oire», что в результате дало нам такие пары, как «victory/victorie» и «salary/salarie». Англо-норманны сохраняли «s» в словах «August» (август), «forest» (лес) и «beast» (зверь), а французы постепенно отказывались от них в пользу циркумфлексов «Août», «forêt», «bête».

Норманнский вариант французского языка, как и германские языки до него, оставил глубокий след в словарном составе английского языка. Из 10,000 слов взятых из норманнского варианта французского языка ещё около трёх четвёртых активно используются в речи. Среди них «justice» (справедливость), «jury» (присяжные), «felony» (уголовное преступление), «traitor» (изменник), «petty» (отхожее место), «damage» (вред), «prison» (тюрьма), «marriage» (брак), «sovereign» (монарх), «parliament» (парламент), «govern» (править), «prince» (принц), «duke» (герцог), «viscount» (виконт), «baron» (барон). По сути, почти все наши слова, имеющие отношение к юриспруденции и государственному управлению, французские по происхождению, как и те, которые характеризуют аристократию – «countess» (графиня), «duke» (герцог), «duchess» (герцогиня) и «baron» (барон), кроме, как это ни странно, «king» (король) и «queen» (королева). В то же самое время много английских слов перешло во французский. Порой, даже невозможно сказать, кто у кого их заимствовал. Например, мы ли взяли слово «aggressive» (агрессивный) у норманнов, или они позаимствовали «aggressif» у нас; или что было первым – английское «intensity» (интенсивность) или норманнское «intensitê». В других вопросах, таких, как синтаксис, их влияние было менее драматическим. Всего несколько выражений отражают порядок слов, принятый во французском языке, – «court martial» (военный трибунал), «attorney general» (генеральный прокурор) и «body politic» (государство).

Так у французского языка не было официального статуса, за три столетия он постепенно изменился. Не имея поддержки со стороны культуры, обычно устанавливающей стандарты развития, произношение в различных регионах стало различаться ещё больше. Как отмечает С.Л. Барбер (C.L.Barber): «Ранние тексты на среднеанглийском оставляют впечатление смеси диалектов без каких либо общих правил в произношении и правописании и с довольно серьёзными различиями в грамматике и лексике».

И всё-таки он выжил. Самое невероятное качество английского языка – это его удивительная живучесть. Оглядываясь в прошлое, нам сейчас кажется всё само собой разумеющимся, по-другому просто и быть не могло, но мы почему-то забываем, как легко другие народы расставались со своими родными языками – кельты в Испании и Франции, викинги в Нормандии и итальянцы, поляки, африканцы, и бесчисленное множество других – в Америке. Тем не менее, в Британии, несмотря на постоянные удары судьбы, английский язык выжил. Есть даже лёгкая ирония в том, что язык, который и выжил-то благодаря какому-то счастливому совпадению случайностей, считался в течение нескольких веков неполноценным и второсортным, языком для крестьян, а потом в один прекрасный день вдруг стал самым важным и успешным языком в мире.

            Непритязательность английского языка почти наверняка помогла ему остаться более простым и менее подверженным изменениям. Как пишут Боф (Baugh) и Кейбл (Cable): «Нормандское вторжение сделало английский язык языком необразованной части населения, что облегчило в последующем его бесконтрольное грамматическое развитие».В староанглийском, как мы уже видели, большинство глаголов не просто изменялись в различных формах, но ещё и меняли согласные звуки в разных конструкциях. Но всё постепенно упрощалось, и до сегодняшнего дня в таком виде дожил только один глагол – was/were (был/а/о/и). Яркий пример подобного упрощения можно найти в «Петербургские хроники» (Peterborough Chronicle), ежегоднике англосаксонской жизни, который составляли монахи Петербурга. Из-за беспорядков в стране работа над хрониками была прервана на двадцать три года – с 1131 под 1154 гг., как раз в тот период, когда в английском языке происходили самые драматические изменения. До этого перерыва ежегодник писался на староанглийском, но в 1154, когда работа возобновилась, язык в них уже был намного проще – склонение по родам отсутствовало, также исчезли многие склонения и спряжения, и значительно было упрощено написание слов. Для сегодняшнего читателя первая часть выглядит так, как будто она написана на каком-то иностранном языке, в то время как вторая – уже точно на английском. Так начался период развития среднеанглийского языка.

            Этому способствовал целый ряд событий. Одним из них была победа Французской короны над Нормандией и несчастным королём Джоном в 1204 году. Оказавшись изолированными проливом Ла-Манш от остальной Европы, норманнские правители постепенно стали думать о себе не как об удалённых от Франции французах, а как об англичанах. Взаимные браки между норманнами и британцами только усиливали это ощущение «англицизма».  Рождённые в смешанных брака дети учились говорить по-французски от своих отцов и по-английски – от своих матерей и нянек. Зачастую английский был для них удобнее. Надо сказать, что норманны никогда не относились враждебно к англичанам. Вильгельм Завоеватель тоже пытался выучить английский, хотя и безуспешно, но кампаний по запрещению этого языка никогда не было.

Постепенно английский язык восстановился. До 1362 года французский оставался официальным языком Парламента и чуть дольше – судопроизводства, но только для официальных мероприятий, как латинский в католической церкви. Какое-то время, по крайней мере, до времён Чосера, они существовали вместе. Барнетт отмечает, что, когда настоятель Виндзора писал письмо королю Генриху IV, то неосознанно переходил с французского на английский и обратно. Это происходило в 1403 году, три года спустя после смерти Чосера, и видно, что французский ещё не совсем исчез. Однако его судьба была предрешена.

К концу двенадцатого века некоторые норманнские дети должны были выучить французский язык перед тем, как пойти в школу. К концу четырнадцатого века Оксфордский университет выпустил указ, предписывающий будущим студентам частично говорить по-французски, «так как французский язык почти полностью вышел из употребления». Синтаксис ряда судебных документов этого периода явно свидетельствует о том, что, хотя решения и были написаны на французском, обдумывались они на английском. Те, кто могли себе это позволить, отправляли детей в Париж, чтобы те учили центрально-французский диалект, который к тому времени стал практически отдельным языком. Явное доказательство этого можно найти в «Кентерберийских рассказах», когда Чосер пишет, что одна из пилигримов, настоятельница монастыря, говорит на французском языке, который понимают только в Лондоне, «так как парижский диалект французского языка был ей неизвестен».

Резкий, отрывистый, гортанный англо-французский диалект вызывал изумление у людей из Парижа, и это нанесло, пожалуй, последний, и, конечно, самый ироничный, удар по этому языку в Англии. Норманнские аристократы вместо того, чтобы с насмешкой относиться к тем, кто продолжал говорить на этом варварском диалекте, на котором многие из них всё равно более-менее могли говорить, стали вдруг гордиться знанием английского языка. Изменение поведения было настолько масштабным, что, когда Генрих V набирал войска для сражения при Азенкуре в 1415 оду, он, обращаясь к людям, говорил о том, что французы угрожают английскому языку.

Таким образом, английский, наконец-то, восторжествовал, хотя, конечно, это был тогда ещё совсем другой язык, по многим аспектам сильно отличающийся от староанглийского варианта, на котором говорил Альфред Великий или Беда. По сути, староанглийский был для Джеффри Чосера таким же непонятным, как и для нас, поэтому те перемены, которые произошли во времена норманнов, были действительно значительными. У него была более простая грамматика и больший словарный запас. Наряду со староанглийский словом «motherhood» (материнство), у нас теперь появилось и «maternity» (материнство), помимо «friendship» (дружба), стало употребляться «amity» (дружеские отношения), с «brotherhood» (братство) – «fraternity» (братские отношения) и т. д.

Англо-саксы долго сдерживали натиск скандинавов и норманнов. По одной оценке (Линкольн Барнетт, стр. 97), около 85 процентов из 30 000 англо-саксонских слов исчезли под влиянием датчан и норманнов. Это значит, что «выжили» только 4 500 слов староанглийского языка, т. е. около 1 процента от общего количества слов всего Оксфордского словаря английского языка. Однако среди «выживших» оказались наиболее фундаментальные слова английского языка: «man» (человек), «wife» (жена), «child» (ребёнок), «brother» (брат), «sister» (сестра), «live» (жить), «fight» (сражаться), «love» (любить), «drink» (пить), «sleep» (спать), «eat» (есть), «house» (дом) и т. д. Также сюда входят большинство служебных слов языка: «to» (к), «for» (для), «but» (но), «and» (и), «at» (в), «in» (в), «on» (на) и т. д.

В результате, по крайней мере, половина слов почти в каждом примере современного английского написания будет англосаксонского происхождения. Согласно другому исследованию,  проведённому Маккрамом (McCrum) [«История английского», стр. 61], каждое из ста наиболее часто употребляемых слов в английском языке имеет англосаксонское происхождение. Мы до сих пор почти инстинктивно предпочитаем более старые англосаксонские фразы. Симеон Поттер (Simeon Potter) так говорит об этом: «Нам намного легче произнести «a hearty welcome» (тёплый приём), чем «a cordial reception» (сердечный приём).

Иногда предполагают, что наш словарный запас стал таким большим из-за ряда лингвистических влияний. Однако, на самом деле, источник этой любви к разнообразным выражениям уходит корнями намного глубже. В ранней поэзии англосаксов явно заметно их интуитивное уважение и почтение к словам, причём, настолько серьёзное, что можно утверждать, что даже если бы Англию никто никогда не завоёвывал, её язык всё равно был бы богат синонимами. Как пишет Джесперсен (Jespersen), в одном только «Бeовульфе» (Beowulf) насчитывается тридцать шесть синонимов слова «hero» (герой), двадцать – «battle» (сражение), одиннадцать – «ship» (корабль) – короче, наверное, больше, чем существует в современном языке. Да, лингвистические волны, которые одна за другой накатывались на Британские острова, действительно обогатили английский язык. Но, наверное, правильнее будет сказать, что тот язык, на котором мы говорим сегодня, богат и выразителен в значительной степени потому, что повлиявшие на него новые слова были им благосклонно приняты.

Из-за быстрого распространения диалектов английского языка во времена правления норманнов, к пятнадцатому веку люди в одной части Англии часто не понимали людей из другой части. Уильям Кэкстон (William Caxton), первым опубликовавший книгу на английском языке, указал на то недопонимание, которое было обычным делом в те дни, в предисловии к изданной в 1490 году «Eneydos» (Энеиде). В нём он поведал историю о группе моряков из Лондона, которые плыли по реке «Tamyse» (Темзе) в Голландию, но из-за штиля оказались занесёнными в «Kent» (Кент). Один из них в поисках пищи подошёл к жене крестьянина и "axed for mete and specially he axyd after eggys" (попросил мяса и особенно попросил яиц), однако та вытаращила на него глаза и ответила, что она «coude speke no frenshe» (не говорит по-французски). Моряки проплыли всего пятьдесят миль, однако здесь их язык уже был не понятен местным жителям. В Кенте яйца называли «eyren», и таким это название оставалось ещё на протяжении, как минимум, пятидесяти лет.

Сто лет спустя поэт Джордж Путтенхэм (George Puttenham) напишет, что лондонский диалект английского языка распространился на расстояние не более шестидесяти миль от города. Но его влияние постоянно росло. Размер и значение Лондона гарантировали, что его диалект, в конце концов, одержит победу, хотя этому помогли и другие факторы. Так грамматика диалекта Ист-Мидлендс (это его официальное название) была гораздо проще, чем в других диалектах, и на территории Ист-Мидлендса находились два главных университета, – Оксфорд и Кембридж, – чьи выпускники, естественно, выступали в роли лингвистических миссионеров. На языке Чосера говорили в Лондоне. Поэтому мы сравнительно легко его понимаем. Возможно, мы понимаем не все слова, но когда мы читаем пролог к «Кентерберийским рассказам», мы, по крайней мере, понимаем, что это английский язык:

 

When that Aprille with his shoures sote

The droghte of Marche hath perced to the rote,

And bathed every veyne in swich licour,

Of which vertue engendred is the flour.

 

(Когда апрель обильными дождями

Разрыхлил землю, взрытую ростками,

И, мартовскую жажду утоля,

От корня до зелёного стебля) (пер. И. Кашкина)

 

Сравните это со следующим отрывком, который был написан на кентском диалекте приблизительно в то же время: «And vorlet ous vorlet ous oure yeldinges: ase and we vorleteb oure yelderes, and ne ous led na3t, in-to vondinge, ac vri ous vram queade». Вам всё понятно? Это последнее предложение из «Отче наш»: «И прости нам наши грехи…» Как считает авторитетный специалист по Чосеру Дэвид Бёрнли (David Burnley), многие современники поэта, жившие не в Лондоне, использовали фразы и произношение, которые «не позволяют нам понять их работы без специального изучения». Некоторые северные диалекты были, фактически, иностранными языками и иногда кажутся такими до сих пор.

Это было время самых значительных и быстрых изменений в английском языке, и Кэкстон (Caxton) сам писал об этом так: «And certainly our langage now used varyeth ferre [far] from that which was used and spoken when I was borne» (И, конечно, наш язык сейчас используется далеко не так, как он использовался и как на нём разговаривали, когда я родился). Кэкстон родился всего лишь через двадцать два года после смерти Чосера, однако за это время английский язык в Лондоне успел превратиться из средневекового в современный. Разница была поразительная. И если Чосера мы понимаем с изрядным количеством сносок и примечаний, Кэкстона мы уже читаем так же легко, как и Шекспира. Правописание Кэкстона часто кажется нам сегодня необычным, но словарный запас почти не изменился, и мы можем читать его с более-менее нормальной скоростью, когда он пишет: «I was sittyng in my study [when] to my hande came a lytle booke in frenshe, which late was translated oute of latyn by some noble clerke of fraunce…» (я сидел в своём кабинете, [когда] мне в руки попала одна небольшая книга на французском, которая до этого была переведена с латинского одним благородным образованным французом…)

Но даже несмотря на это, в английском языке ко времени Чосера уже произошли многие побочные изменения. Наиболее значительное заключалось в том, что исчезла большая часть окончаний. Род окончательно исчез на севере Англии и стоял на коленях на юге. Прилагательные, которые когда-то имели до одиннадцати вариантов написания, к этому времени имели только две формы – для единственного и множественного числа (например, «a fressh floure» (свежий цветок), но «fresshe floures» (свежие цветы)). Но даже здесь наблюдалась устойчивая тенденция к употреблению одной формы, как мы делаем это сейчас.

Иногда слова изменялись в одной грамматической конструкции, а в другой оставались без изменений. Именно поэтому мы пишем слово «knife» (нож) с «f», а «knives» (ножи) – c «v». Другие пары с такими же изменениями: «half/halves» (половина/половины), «grass/graze» (трава/травы), «grief/grieve» (печаль/печали), «calf/calves» (телёнок/телята). Иногда также изменялось написание второй гласной в слове, как в «speech» (речь) и «speak» (разговаривать). Иногда изменялось произношение, как в словах «bath» (ванна) и «bathe» (купаться), или «s» в слове «house» превращалось в «z» в слове «houses». Иногда, к постоянному удивлению тех, кто не говорит на английском языке, эти вещи происходят вместе, и мы произносим по-разному не только «life/lives» (жизнь/жизни), но и «lives» (жизни) / «lives» (живёт). Например, «a cat with nine lives lives next door» (кот с девятью жизнями живёт по соседству). Также, порой, противоречивое местное использование слов приводит к образованию двух форм одного и того же слова, как «fox» (лисица), но «vixen» (лисица), или к двойному произношению – «phial» (флакон) и «vial» (флакон). А бывает, что эти изменения приводят к самым невероятным и непроизносимым словоформам, которые только могут существовать в каком-либо языке в мире.

            Хотя Ист-мидландский оставался преобладающим диалектом, не все его формы победили в борьбе. Лондонская привычка ставить в настоящем времени в конце глаголов окончание «–n» или «–en» постепенно была вытеснена южным вариантом «-th», и «loven» стало «loveth». Но и этот вариант постепенно был вытеснен северным окончанием «-s», как в современном употреблении – «loves» (любит). Почему этот северный провинциализм со временем стал преобладать в базовых формах глаголов, до сих пор остаётся необъяснимой тайной. Вполне может быть, что в разговорном английском окончание «-s»  просто было легче произносить. В любом случае, во временя Шекспира оно встречалось в разговорной речи гораздо чаще, чем в письменной, хотя сам Шекспир свободно использовал оба варианта, употребляя то «goes», то «goeth».

            Стихийность употребления слов и стиля являются отличительной чертой средневекового и раннего современного периода развития английского языка. Чосер иногда вместо «daughters» во множественном числе употреблял слово «doughtren», а иногда и «doughtres». У него можно найти употребление как «yeer», так и «yeres». Подобно остальным писателям этого периода он, по-видимому, просто выбирал ту форму слова, которая первая приходила ему в голову, хотя, при этом, он оказывался непоследовательным от абзаца к абзацу. Однако, должен мимоходом заметить, что проблема перевода Чосера заключается в том, что ни одна из его рукописей не дошла до нас в оригинале. До нас дошли только копии средневековых переписчиков, которые, порой, невероятно свободно обращались с текстом, считая себя в большей степени редакторами, а не переписчиками. К тому же, они зачастую были поразительно небрежными. Например, рассказ Студента содержит строчку «They stood a throop of site delitable», но во многих рукописях слово «site» передаётся как «sighte», «syth», «sigh» или «cite». Спустя столько времени невозможно точно сказать, какое именно слово употребил Чосер. На самом деле, количество подобных несовпадений и несоответствий содержится во рукописях большинства поэтов той эпохи, что усложняет анализ происходивших в языке изменений. Часто отмечается, что орфография Чосера была крайне непостоянной: «cunt» (неценз.: «влагалище»), если мы отбросим в сторону этическую сторону вопроса и этимологию грубости (что приходится делать очень часто, когда имеешь дело с Чосером), существует, по меньшей мере, в пяти вариантах, начиная от «kent» и заканчивая «quainte». Поэтому невозможно сказать, кто виноват в этой несогласованности – Чосер, его переписчики или и все вместе.

С другими формами, такими как местоимения во множественном числе, ещё предстоит разобраться. Чосер использовал «hi», «hem» и «her» для обозначения «they» (они), «them» (им) и «their» (их) («her» для «their» (их) просуществовало до шекспировский времён, и он использовал его в своих пьесах минимум два раза). То же самое происходило и с местоимением «his», которое сейчас стало «its». Оно широко употреблялось до 1600 года. Вот почему Библия короля Иакова изобилует такими выражениями, как «If the salt has lost his savour, wherewith shall it be salted?» (Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?). Аналогичный процесс происходил и со словом «which», которое часто использовалось до того же времени для обозначения как одушевлённых, так и неодушевлённых предметов, и до сих пор используется в этом виде в Англии в молитве «Отче Наш»: «Our Father which art in heaven» (Отче наш, Иже еси́ на небесе́х!).

В староанглийском языке было минимум шесть окончаний, которые определяли множественное число, однако к тому времени, когда жил Шекспир, их количество постепенно уменьшилось до двух: «-s» и «-en». Но на этом процесс не закончился. В Елизаветинскую эпоху люди иногда говорили «shoes», а иногда – «shoen», а также «house» или «housen». Интересно отметить, что если бы правительство осталось заседать в Вестминстере, и не переехало на 60 миль дальше, в Лондон, мы бы сегодня, вероятно, говорили «six housen» и «pair of shoen». Сегодня сохранились всего три слова с этими старыми формами окончаний множественного числа: «children» (дети), «brethren» (собратья) и «oxen» (быки). И хотя на сегодняшний день окончание «-s» (или «-es» после слов, заканчивающихся на шипящие «-sh»), стало стандартной формой образования множественного числа, в таких словах, как «men» (мужчины), «women» (женщины), «feet» (стопы), «geese» (гуси) и «teeth» (зубы) всё ещё прослеживается влияние сложных форм словообразования староанглийского языка.

Такой же долгий и странный путь упорядочивания прошли и глаголы. Чосер могу выбирать между «ached» (болел) и «oke»,

«climbed» (поднимался) и «clomb», «clew» или «clawed» (царапал), «shaved» (брился) и «shove». Во времена Шекспира «forgat» (забыл) и «digged» (копал) были официальными вариантами прошлого времени. По сути, практически до семнадцатого века «digged» (копал) было более употребительным (как у Шекспира «two kinsmen digg'd their grave with weeping» (двa родича лежaт в могилaх сих, могилы вырыты слезaми их)). Ещё в 1751 году знаменитая поэма Томаса Грея была напечатана как «Elegy Wrote in a Country Churchyard» (элегия, написанная на сельском погосте). Семьдесят лет спустя поэт Джон Китс (John Keats) написал: «Let my epitaph be: here lies one whose name was writ on water» (Пусть моя эпитафия будет такой: здесь лежит тот, чьё имя было написано на воде). Поэтому те неизменные конструкции, которые мы используем сегодня, – «write, wrote, written» (писать, писал, написанный), – существуют довольно недолго.

В целом, изменения происходили по следующему сценарию: слабые глаголы постепенно вытесняли сильные, но иногда всё происходило наоборот, и сегодня мы употребляем слово «torn» (оторванный) вместо «teared» и «knew» (знал) вместо «knowed». Многие из этих глаголов стали правильными, однако 250 так и остались в английском языке неправильными. Удивительно то, что их количество непостоянно. Многие из нас даже сейчас не всегда уверены, как правильно сказать – «dived» (нырял) или «dove», «sneaked» (крался) или «snuck», «hove» (поднял) или «heaved», «wove» (ткал) или «weaved», «strived» или «strove» (стремился), «swelled» (нарастал) или «swollen».

Другие слова тоже пережили изменения, в частности, те, которые начинались на «n» – у них эта буква отделялась от слова и присоединялась к предшествующему неопределённому артиклю. Этот процесс называется «metanalysis» (метанализ). Так «a napron» стал «an apron» (фартук), а «a nauger» – «an auger» (сверло) и «an ekename» – (со временем) – «a nickname» (прозвище). Считается, что  уменьшительные имена «Ned», «Nell» и  «Nan» таким же образом образовались от «mine Edward», «mine Ellen» и «mine Ann» [цитируется по Барберу (Barber), стр. 183].

Но на этом пути случались и потери. Сегодня у нас есть два указательных местоимения – «this» и «that», однако во времена Шекспира было ещё одно – «yon» (как это можно увидеть в одной из строк Джона Мильтона: «Him that yon soars on golden wing» (Его, который плывёт на золотом крыле»). Таким образом, можно было говорить об «this hat» (этой шляпе), «that hat» (той шляпе) и «yon hat» (той, другой шляпе). Сегодня это слово существует только в разговорной речи как прилагательное «yonder» (вон там, такой), но наша речь не сильно пострадает от его потери. Аналогичным образом, Шекспир в «Двух веронцах» ещё мог видеть разницу между «hair» и «hairs», которая в настоящее время полностью отсутствует. Он писал: «Shee hath more haire than wit, and more faults than hairs» (у нее больше волос, чем ума, и больше недостатков, чем волос).

В других языках изменения указательных местоимений ещё значительнее. Пей (Pei) пишет: «в языке индейцев кри есть специальное слово «тот, который» для предметов, которые пропали из виду, а в илокано, языке филлипинцев, существует три слова «этот» для указания на видимый объект, ещё одно – для тех предметов, которые находятся вне поля зрения, и пятое – для тех, которые больше не существуют» [Пей, «История языка» (Pei, The Story of L anguage),  стр. 128].

Со времён Шекспира произошло много изменений. «Thee» и «thou» уже давным-давно перестали широко употребляться (хотя они всё ещё существуют в некоторых диалектах на севере Англии). Первоначально «thou» (ты) относился к «you» (вы), как во французском «tu» относится к «vous». «Thou» означал либо фамильярное отношение, либо обращение к более низкому по статусу человеку, в то время как «you» было более безличным и общим термином. В европейских языках до сегодняшних дней выбор того или иного местоимения представляет серьёзную трудность и может вызвать социальные проблемы. Как заметил Джесперсен (Jespersen), датчанин, который высоко оценил этот момент: «Английский язык, таким образом, пришёл к единой форме обращения, которую стоит употреблять любой нации, уважающей элементарные права каждого человека». [Развитие и структура английского языка (The Growth and Structure  of the English Language),  стр. 251].

Изменчивая структура английского языка предоставляла писателям свободу самовыражения такими способами, которые до этого просто не существовали, и никто не обращался с этой возможностью так свободно, как Шекспир, который везде и всюду использовал существительные в качестве глаголов, наречий и прилагательных – зачастую так, как до него это никто не делал. Он даже использовал наречия как прилагательные, например, «that bastardly  rogue» (тот поганый ублюдок) в «Генрихе IV», и эта конструкция была в новинку тогда так же, как и сейчас. Он создавал выражения, которые грамматически раньше не существовали – такие, как «breathing one's last» (испустить последний вздох) и «backing a horse» (на спине лошади).

Никто ещё ни в одном языке не обращался так со своим языком. Он придумал 2 000 слов – удивительное количество – и создал невероятное количество фразеологизмов. С этой точки зрения равных ему нет. Вот лишь некоторые из его выражений: «one fell swoop» (одним махом), «in my mind's eye» (в моём воображении), «more in sorrow than in anger» (скорее с сожалением, чем с негодованием), «to be in a pickle» (попасть в трудное положение), «bag and baggage» (со всеми пожитками), «vanish into thin air» (поминай, как звали), «budge an inch» (сдвинуться с места), «play fast and loose» (вести двойную игру), «go down the primrose path» (идти по пути наслаждений),  «the milk of human kindness» (сострадание), «remembrance of things past» (память давно ушедших дней), «the sound and the fury» (тщетная суета), «to thine own self be true» (верен будь себе), «to be or not to be» (быть или не быть), «cold comfort» (слабое утешение), «to beggar  all description» (бессмысленно), «salad days» (дни юности незрелой), «flesh and blood» (плоть и кровь), «foul play» (грязная игра), «tower of strength» (надёжная опора), «to be cruel to be kind» (строгость во благо) и так далее, и так далее, и так далее. Он буквально фонтанировал такими крылатыми выражениями и мог вставить сразу две фразы в одно предложение, как, например, в «Гамлете»: «Though I am native here and to the manner born, it is a custom  more honored in the breach  than the observance» (Хоть я здесь родился и свыкся с нравами, – обычай этот похвальнее нарушить, чем блюсти). Он мог даже позволить себе комбинировать метафоры – и не обращать на это внимания: «Or to take arms against a sea of troubles» (Восстать против нестерпимого гнёта).

Страшно подумать, что если бы два верных друга, актёры Джон Хемминг (John Hemming) и Генри Конделл  (Henry Condell), не предприняли невероятных усилий по созданию антологии его работ под названием «First Folio» (первый том), которая появилась в 1623 году, спустя шесть лет после его смерти, то шестнадцать пьес, скорей всего, были бы для нас безвозвратно утеряны. Как это произошло с двумя другими – «Cardenio» (Карденио) и «Love's Labour's Won» (Победа любви).

Ни одна из рукописей Шекспира не дожила до наших дней, поэтому, как и с Чосером, мы не можем точно сказать, насколько они принадлежат Шекспиру. При создании своего фолианта Хемминг и Конделл прибегали ко всем существующим на тот момент источникам – напечатанным рукописям, подсказкам для актёров и даже к их воспоминаниям. Однако, судя по тому, что происходило с работами других авторов, здесь тоже было немало изменений. Одним из издателей текстов Шекспира был Ричард Филд (Richard Field). Из сохранившихся манускриптов известно, что когда Филд готовил к публикации работы поэта Джона Гаррингтона (John Harrington), он внёс туда более тысячи орфографических и фразеологических изменений. В произведения Шекспира он, наверняка, внёс не меньше правок, особенно, учитывая то, что сам Шекспир уже явно был безразличен к тому, что происходило с его трудами после его смерти. Известно, что он не сильно заботился о том, чтобы сохранить свои поэмы и пьесы – этот факт иногда приводят в качестве доказательства того, что он их не писал.

Со времён Шекспира в английском языке произошло немало других едва уловимых изменений. Одним из них было появление длительных форм глаголов. Там, где мы говорим «What are you reading?» (что вы сейчас читаете?), Шекспир мог сказать только «What do you read?» (что вы читаете?). Ему было бы трудно показать разницу между «I am going» (я сейчас иду) и «I was going» (я шёл), «I have been going» (я иду с тех пор) и «I will (shall) be going» (я буду ходить). Страдательный залог в продолженных временах, как, например, «The house is being built» (этот дом сейчас строится), был для него незнаком. Но это, само собой разумеется, вряд ли его остановило бы.

Даже в моменты своего наибольшего расцвета английский язык во многих отношениях всё ещё считался второсортным языком. Ньютоновские «Principia» (фундаментальные принципы) и бэконовский «Organum» (органум) были опубликованы на латинском. Сэр Томас Мор (Thomas More) написал «Utopia» (утопию) на латинском. Уильям Харви (William Harvey) написал свой трактат о циркуляции крови (в 1616 году, в год смерти Шекспира) на латинском. Эдвард Гиббон (Edward Gibbon) написал труд по истории на французском и только потом перевёл на английский. Как пишут Бо (Baugh) и Кэйбл (Cable): «Использование английского языка в целях образования было исключительно экспериментальным».

К тому же, во времена Шекспира английскому языку ещё предстояло покорить все Британские острова. Это был язык Англии и юга Шотландии, но он ещё не успел глубоко проникнуть на территорию Уэльса, Ирландии, Шотландского Высокогорья и островов и какое-то время не выходил за их пределы (по крайней мере, до тех пор, пока в двадцатом веке премьер-министром Британии не был выбран Дэвид Ллойд Джордж (David Lloyd George), человек, у которого родной язык был не английский, а валлийский). В 1582 году учёный Ричард Малкастер (Richard Mulcaster) мрачно заметил: «Английский язык слабо распространён и встречается только на нашем острове, да и то не везде».

Он не мог знать, что менее, чем через поколение английский язык переберётся в Новый Свет, где он станет неуклонно развиваться, чтобы со временем стать самым передовым языком мира.

 

ГЛАВА 5

ОТКУДА ПРОИЗОШЛИ СЛОВА (WHERE WORDS COME FROM)

Если вы патологически боитесь, что ореховое масло прилипнет у вас к нёбу, то для этого есть специальное слово -  «arachibutyrophobia» (аракибутирофобия). Также есть слово для описания состояния беременности у женщин – «muliebrity» (женственность). Есть слово, описывающее внезапную потерю мысли – «aposiopesis» (апозиопезис). Если вам очень нравится смотреть в окна домов, мимо которых проходите, для этого есть слово «crytoscopophilia» (критоскопофилия). Когда вы уже вот-вот готовы заснуть и вам кажется, что вы падаете или проваливаетесь в невесомость, для этого есть выражение «myoclonic jerk» (миоклонический рефлекс или резкое мышечное сокращение). Если вы хотите сказать, что в слове на предпоследнем слоге стоит циркумфлекс, не говоря об этом прямо (циркумфлекс, диакритический знак над гласной в виде ^), то для этого есть слово «properispomenon» (пропериспоменон). Существует слово даже для такой речевой конструкции, когда два коннотативных слова, связанные конъюнкцией, выражают сложное понятие, которое обычно можно было бы выразить прилагательным и существительным вместе, без союза «и». Это – «hendiadys» (хендайэдис). Всё так легко, не так ли? В английском языке, на самом деле, есть слова почти на все случаи жизни.

Некоторые из них заслуживают того, чтобы познакомиться с ними получше. Возьмём, например, слово «velleity» (помысел), которое означает лёгкое желание, позыв или намерение, по сути, слишком слабое, чтобы привести к какому-либо действию. Согласитесь, очень полезный термин! А как вам такое слово, – «slubberdegullion», - дошедшее до нас из семнадцатого века и означающее ничтожного или неопрятного человека? Или «ugsome», слово из позднего средневековья, обозначающее что-то гнусное или отвратительное? Оно продержалось в английском языке почти пятьсот лет, и ещё  в конце прошлого столетия употреблялось как синоним слова «horrid» (ужасный). Его всё ещё можно найти в глубинах некоторых несокращённых словарей, где оно затерялось на последних страницах. Неужели так жалко с ним расстаться? В наших словарях полным полно таких слов, конкретизирующих всё самое конкретное, описывающих самое невероятное из непредвиденного и открывающих самые глубокие тайны серьёзных различий.

При этом, здесь есть ещё странные пробелы. У нас нет слова, описывающего прохладное состояние, близкое к теплу. Почему-то у нас так же нет и других терминов, определяющих промежуточные состояния между твёрдым и мягким, близким и далёким, большим и маленьким. У нас есть безличное притяжательное местоимение «its» (её, его, этого) наряду с «his» (его), «her» (её) и «their» (их), но нет безличного эквивалента личному местоимению «whose» (чей, чья, чьё, чьи). Поэтому мы вынуждены пользоваться неудобной конструкцией «The house whose roof» (дом, чья крыша) или прибегать к перефразировке. У нас есть слово, описывающее тот объём работы, который ждёт нас по возвращению из отпуска, – «backlog» (невыполненные заказы, задолженность), - но нет слова для той работы, которую необходимо сделать до того, как уедешь в отпуск. Почему не использовать для этого «forelog» ? Также у нас есть большое количество слов с отрицательными приставками и суффиксами, - «inept» (неумелый),  «disheveled» (неопрятный), «incorrigible» (неисправимый), «ruthless» (безжалостный), «unkempt» (нечёсаный), - которые без них не существуют. Английский стал бы богаче, если бы мы могли с восхищением сказать об аккуратном человеке: «Shes so sheveled» (она такая опрятная), или похвалить умелого человека за его «ept» (умение), или энергичного за то, что он полон «ert» (энергии) . Раньше многие из этих слов имели положительные формы. «Ruthless» (безжалостный) противопоставлялось «ruth» (жалостливый), которое по смыслу означало «compassion» (жалость). В одной из поэм Мильтона есть такая хорошо известная строчка: «Look homeward, Angel, now, and melt with ruth» (взгляни на дом свой, ангел, и от жалости смилостивься). Но в данном случае, как и во многих других, одна форма осталась, а другая – нет. Почему так произошло, объяснить невозможно. Почему мы потеряли слово «demit (send away)» (уходить в отставку, отсылать) и сохранили «commit» (совершать)? Почему «impede» (мешать) осталось, а когда-то абсолютно идентичное и такое же полезное слово «expede» исчезло? Ответить на этот вопрос не может никто.

Несмотря на эти пробелы и жертвы, английский язык обладает, наверное, самым богатым словарным запасом и самым широким спектром значений. Мы различаем «house» (дом как здание) и «home» (дом как семейный очаг), в то время как во французском этого нет, также - «continual» (постоянный) и «continuous» (непрерывный), «sensual» (чувствительный) и «sensuous» (чувственный), «forceful» (сильный) и «forcible» (принудительный), «childish» (ребяческий, глупый) и «childlike» (по-детски простой, непосредственный), «masterful» (властный) и «masterly» (мастерский), «assignment» (задание)  и «assignation» (назначение), «informant» (источник информации) и «informer» (осведомитель). Почти каждое слово имеет огромное количество синонимов. Вещь может быть не просто «big» (большой), но и «large» (крупной), «immense» (огромной), «vast» (громадной), «capacious» (просторной», «bulky» (громоздкой), «massive» (массивной), «whopping» (колоссальной), «humongous» (невероятно большой). Ни в одном другом языке нет столько слов, чтобы описать ими одно и то же явление. Говорят, что в английском языке есть синоним для всех уровней нашей культуры: народного, литературного и научного.  Поэтому мы можем, в зависимости от нашего образования или умственных способностей «rise» подниматься, «mount» взбираться или «ascend» всходить «a stairway» по лестнице; «shrink in» дрожать от «fear» страха, «terror» ужаса или «trepidation» беспокойства; «think» обдумывать, «ponder» размышлять над или «cogitate» оценивать «upon a problem» проблему. Такое обилие терминов часто считается достоинством. Однако критики могут точно так же возразить, что английский язык небрежный и жадно впитывает в себя всё лишнее, изобилуя большим количеством ненужных слов. Тем не менее, так ли нам необходимо слово «fictile» (мягкий, податливый) как синоним «moldable» (пластичный), а «glabrous» (лишённый волос) для «hairless» (лысый) «sternutation» (чиханье) для  «sneezing» (чиханье)?

Юлиус Файфер (Jules Feiffer) однажды рассказ в картинках, в котором очень бедный герой говорит, что сначала он был нищим, затем – нуждающимся, потом – малоимущим, далее – неимущим, позже – обездоленным, после чего, хотя у него по-прежнему не было ни копейки за душой, он пришёл к выводу, что у него значительно обогатился словарный запас. В этом что-то есть. Большой словарный запас заключает в себе опасность соответствующую опасность многословия, что подтверждается нашей особенной любовью к избыточным фразам - выражениям, которые говорят об одном и том же дважды: «beck and call» (побегушки), «law and order» (правопорядок), «assault and battery» (рукоприкладство), «null and void» (недействительный), «safe and sound» (в целости и сохранности), «first and foremost» (в первую очередь), «trials and tribulations» (испытания и невзгоды), «hem and haw» (мямлить), «spick-and-span» (идеально чистый), «kith and kin» (родные и близкие), «dig and delve» (копаться, рыться), «hale and hearty» (в полном здравии), «peace and quiet» (тишина и покой), «vim and vigor» (полный энергии), «pots and pans» (горшки и кастрюли), «cease and desist» (прекратить и воздерживаться), «rack and ruin» (полное разорение), «without let or hindrance» (без помех и трудностей), «to all intents and purposes» (во всех отношениях), «various different» (самые разные).

Несмотря на это изобилие терминов, у нас есть странная, и для иностранцев безумно непонятная, тенденция придавать каждому отдельному слову бесконечное количество значений. «Fine» (отличный), например, имеет четырнадцать определений как прилагательное, шесть как существительное и два как глагол. В Оксфордском словаре английского языка оно занимает целых две страницы, и для его описания используются 5 000 слов. Мы можем употреблять его в сочетаниях «fine art» (изобразительное искусство), «fine gold» (), «a fine

edge» (острое лезвие), «feeling fine» (прекрасное самочувствие), «fine hair» (тонкие волосы), «a court fine» (судебный штраф) и везде у него будет разные значения. Явление многозначности называется полисемией, и оно часто встречается. «Sound» (звук) – ещё одно многозначное слово. В «его репертуаре» такие значения, как «an audible noise» слышный шум, «a state of healthiness» состояние здоровья («sound mind» здоровый дух), «an outburst» вспышка («sound off» жаловаться), «an inquiry» запрос («sound out» разузнать), «a body of water» граница воды («Puget Sound» залив Пьюджет-Саунд) или «financial stability» финансовую стабильность («sound economy» стабильная экономика), а также много других примеров. Или такое слово, как «round» (круглый). В Оксфордском словаре английского языка одно только это слово (без различных его вариантов, типа «rounded» (округлённый) «roundup» (облава)) занимает 752 страницы, а словарная статья занимает 15 00 слов – почти столько же содержится в первых ста страницах этой книги. Даже если отбросить все устаревшие значения, «round» всё ещё будет насчитывать двенадцать значений как существительное, девятнадцать – как прилагательное, семь – как переходный глагол, пять – как непереходный глагол, одно – как наречие и два – как предлог. Однако чемпионом среди многозначных слов является «set» (устанавливать). На первый взгляд, оно выглядит как явно односложное слово, устный эквивалент одноклеточного организма. При этом, оно насчитывает 58 значений как существительное, 126 – как глагол и 10 – как причастие. У этого слова так много значений, что в Оксфордском словаре английского языка для их описания требуется 60 000 слов, а это объём небольшого романа. Если какой-то иностранец думает, что зная значение слова «set», он знает английский язык, ему можно простить это заблуждение.

В большинстве случаев явление полисемии наблюдается, когда одно слово имеет несколько значений. Однако иногда всё происходит совсем наоборот – похожие, но довольно разные по смыслу слова имеют одинаковое написание. «Boil» (кипеть) в значении «нагревать кастрюлю с водой до состояния кипения» и «boil» в значении «кожная сыпь» являются двумя абсолютно разными словами, которые просто случайно пишутся одинаково. То же самое мы наблюдаем со словом «policy» (политика) в смысле стратегии или плана и словом «policy» (полис), означающим полис страхования жизни. «Excise» (вырезать) в значении «резать» не имеет ничего общего по сути со словом «excise» (акциз), означающим «таможенный сбор». Иногда, чтобы усилить это противоречие, одно и то же слово может означать полностью противоположные предметы. Такие слова называются контронимами (contronym). «Sanction» (санкция), например, может означать либо «разрешение» каких-либо действий, либо их «запрет». «Cleave» (расщеплять) может означать «разрезать на две половинки» или «склеивать вместе». «A sanguine person» (сангвиник) – это либо «вспыльчивый и жестокий», либо «спокойный и жизнерадостный». «Fast» (быстрый) может означать либо «жёстко зафиксированный», либо «быстро движущийся». Если дверь «bolted» (закрыта на засов), значит, она «надёжно закрыта», но если это лошадь, которая «has bolted», то она «понеслась стрелой». Если вы «wind up a meeting», это означает, что то вы «заканчиваете встречу», если вы «wind up a watch» - «заводите часы». «Ravish» может означать «изнасиловать» или «восхищать». Слово «quinquennial» (пятилетний) означает что-то, что длится пять лет или происходит раз в пять лет. «Trying one's best» (стараться изо всех сил) – имеет положительный смысл, а «trying one's patience» (испытывать чьё-то терпение) – отрицательный.

«A blunt instrument» означает тупой предмет, неэффективный инструмент, в то время как «a blunt remark» - колкое, язвительное замечание. Иногда, когда это возможно, составители словарей приводят разное написание, чтобы показать различие в смысле, как, например, «flour» (мука) и «flower» (цветок), «discrete» (прерывистый) «discreet» (сдержанный), однако подобный продуманный подход встречается редко.

Итак, откуда же берутся все эти слова? По мнению выдающегося датского лингвиста Отто Джесперсена (Otto Jespersen), слова, в большинстве своём, формируются одним из четырёх способов: сложением, вычитанием, придумыванием и ничего неделанием. Несмотря на правильность этой формулы, я бы взял на себя смелость предположить, что в ней пропущены ещё два больших источника новых слов – заимствование из других языков и случайное ошибочное образование. Давайте рассмотрим каждый из них по очереди.

1. ОШИБОЧНОЕ СЛОВООБРАЗОВАНИЕ. Часть из этих слов называются «слова-призраки». Наиболее известным из них, наверное, является слово «dord», которое появилось в 1934 году в Merriam-Webster International Dictionary как синоним «destiny» (судьба). На самом деле, это был результат неправильного (слитного) прочтения написанной от руки фразы «D or d», которая означала, что слово «destiny» может употребляться дальше в словарной статье в сокращенном виде и с прописной, так и со строчной буквы. В «Merriam-Webster» быстро удалили эту ошибку, но до этого она уже успела попасть в другие словари. Такие случаи бывают гораздо чаще, чем вы можете себе представить. По данным «Первого приложения» к OED (ОСАЯ)  в английских словарях насчитывается более 350 слов, которые обязаны своим происхождением типографическим ошибкам или другим неправильным интерпретациям. В большинстве своём, они абсолютно непонятны. Одним из них является «messuage», юридический термин, используемый для описания дома, земли вокруг него и строений. Считается, что это всего лишь небрежное написание французского слова «ménage» (домашнее хозяйство). Многие слова также обязаны своим происхождением неправильной звуковой интерпретации, их просто неправильно услышали. «Buttonhole» (петлица) когда-то было «buttonhold» (удержать за пуговицу, чтобы поговорить). «Sweetheart» (дорогой, любимый) первоначально было «sweetard», как в словах «dullard» (тупица) и «dotard» (маразматик). «Bridegroom» (жених) в староанглийском писался как «bryd-guma», но в контексте события люди думали о конюхе, и поэтому к слову добавилась буква «r». Точно так же «l» попала в слово «belfry» (колокольня). «Asparagus» (спаржа) несколько сотен лет назывался «sparrow-grass» (попугай-трава). «Pentice» (пристройка с односкатной крышей) превратилось в «penthouse» (навес, пентхаус). «Shamefaced» (застенчивый) первоначально было «shamefast» (здесь «fast» употребляется в значении «lodged firmly» (заклинило), как и в «stuck fast» (застряло, увязло). Этот процесс можно наблюдать сегодня в склонности многих людей употреблять слово «catty-corner» (наискосок) вместо «catercorner» (по диагонали, наискосок) и «chaise lounge» вместо «chaise longue» (шезлонг).

Иногда слова образовываются по неправильной аналогии или при помощи обратного словообразования. Примером может служить слово «pea».  Первоначально это было слово «pease», как в детской присказке: «pease porridge hot, pease porridge cold» (горячая гороховая каша, холодная гороховая каша». Однако это слово по ошибке стали принимать за множественное число, благодаря чему при помощи обратного словообразования появилось единственное число «pea». Точно такое же недопонимание подарило нам слово «cherry» (вишня) (от «cerise» (светло-вишнёвый)). Этимологически «cherries» (вишни) должны были иметь единственное и множественное число, и когда-то так и было. Аналогичным образом в английский язык попали и слова «grovel» (пресмыкаться) и «sidle» (раболепствовать), так как первоначальные слова «groveling» (низкопоклонничество) и «sideling» (наклонный) предположительно содержали окончание –ing, как в «walking» и «seeing». На самом деле, это был суффикс –ling, но это не удержало людей от того, чтобы добавить в свой язык пару полезных глаголов. Ещё одни пример обратного словообразования – это слова «laze» (лентяйничать) (от «lazy» (ленивый)), «rove» (блуждать), «burgle» (совершать кражу со взломом), «greed» (жадность) (от «greedy» (жадный)), «beg» (просить) (от «beggar» (попрошайка)) и «difficult» (трудный) (от «difficulty»)). Учитывая лёгкость и удобство этого процесса, любопытно заметить, что авторитетные языковеды всё ещё с неохотой добавляют новые слова в язык. Среди таких слов, которые, порой, ещё вызывают осуждение, находятся «enthuse» (приходить в восторг) и «donate» (жертвовать).

В конце концов, неправильные слова иногда звучат из уст уважаемых и грамотных людей, которые просто делают ошибки. Шекспир полагал, что «illustrious» (знаменитый) было антонимом «lustrous» (блестящий), и по этой причине какое-то время приписывал ему значение, которое это слово не имело. Ещё более опасными являются такие случаи, как, например, с Робертом Браунингом (Robert Browning), когда он вызвал настоящий ужас, упомянув в одном из своих стихотворений слово «twat» (влагалище (неценз.)), полагая, что в нём нет ничего плохого. Написанное в 1841 году стихотворение называлось «Pippa Passes» (Пиппа проходит мимо). Оно запомнилось одной известной строчкой: «God's in His heaven, all's right with the world» (Пока на небе бог, всё на земле в порядке». Однако там есть и такой сбивающий с толку пассаж: 

Then owls and bats, (Тогда совы и летучие мыши)

Cowls and twats, (Сутаны с капюшонами и влагалища)

Monks and nuns in a cloister's moods, (Монахи и монашки в монастырских кельях)

Adjourn to the oak-stump pantry! (Переместитесь в кладовку из дубовых пней!)

Браунинг, наверное, где-то случайно услышал это слово, которое даже тогда имело тот же смысл, что и сегодня, но произносилось с коротким «a» и почему-то означало головной убор для монашек. Для многих поколений школьников это стихотворение стало источником весёлых насмешек, а для их родителей – постоянного смущения, однако это слово никогда не удалялось из текста и Браунинг дожил свою жизнь в полном неведении, потому что никто не мог придумать, как поделикатней объяснить ему эту ошибку.

2. ЗАИМСТВОВАННЫЕ СЛОВА. Одной из самых замечательных черт английского языка, несомненно, является его готовность давать приют иностранным словам, как беженцам. Мы заимствуем слова почти со всего мира – «shampoo» (шампунь) из Индии, «chaparral» (чапараль ) у басков, «caucus» (кокус ) у индейцев алгонкина, «ketchup» (кетчуп) из Китая, «potato» (картофель) с Гаити, «sofa» (диван) из Аравии, «boondocks» (захолустье) из тагальского языка на Филиппинах, «slogan» (слоган) из гэльского. Разве это не проявление эклектизма в чистом виде? И мы делаем это из столетия в столетие. По мнению Бау и Кейбл (Baugh and Cable) [стр. 227], уже в шестнадцатом веке в английском языке были слова, заимствованные из более,  чем пятидесяти других языков – феноменальное количество для того времени. И не всегда их путь бывает прямым и быстрым. Многие греческие слова стали сначала латинскими, а затем – французскими, и только после этого – английскими. Слово «garbage» (мусор), которое первоначально означало «пищевые отходы» ещё в средние века, было принесено в Англию норманнами, которые заимствовали его из итальянского диалекта, от слова «garbuzo», а то, в свою очередь, перешло из древнего итальянского «garbuglio» (беспорядок), которое изначально образовалось от латинского слова «bullire» (кипятить или пузыриться).

Бывает, что слово заимствуется в разные времена и, проходя различные степени фильтрации, существует в английском языке в двух или нескольких близких формах, как, например, «canal» (проход) и «channel» (канал), «regard» (забота) и «reward» (награда), «poor» (бедный) и «pauper» (нищий), «catch» (ловить) и «chase» (преследовать), «cave» (пещера) и «cage» (клетка), «amiable» (любезный) и «amicable» (дружеский). Зачастую эти слова изменяются так сильно, что их родство практически незаметно. Кто бы мог подумать, что «coy» (застенчивый) и «quiet» (тихий) оба происходят от одного и того же латинского слова «quietus», или что «sordid» (грязный) и «swarthy» (смуглый) образовались от латинского «sordere» (запачкаться или быть грязным), или что «entirety» (полнота) и «integrity» (цельность) берут начало от латинского «integritus» (полный и чистый)?

Иногда бывало и так, что от одного корня образовывались три слова, как, например, «cattle» (скот), «chattel» (движимое имущество) и «capital» (капитал), «hotel» (отель), «hostel» (общежитие) и «hospital» (госпиталь), а также  «strait» (пролив), «straight» (прямой) и «strict» (строгий). Существует, по крайней мере, одна четверня:  «jaunty» (бойкий), «gentle» (ласковый), «gentile» (язычник) и «genteel» (благородный) – все от латинского слова «gentais», хотя, может быть, существуют и ещё. Но чемпионом, несомненно, является латинское слово «discus», которое дало нам «disk» (диск), «disc» (пластина), «dish» (блюдо), «desk» (письменный стол), «dais» (помост) и, конечно же, «discus» (метание диска (тем не менее, стоит заметить, что одно англосаксонское слово «bear» породило более сорока других слов, от «birth» (рождение) до «born» (прирождённый) и «burden» (бремя).

Переходя из одного языка в другой, значения слов часто претерпевают серьёзные изменения. Латинское слово «bestia» (бестия) стало уже совсем другим в Италии – «biscia» (змея), «bitch» (сука, самка собаки) в Англии, «biche» (самка оленя) во Франции, и «bicho» (насекомое) в Португалии. [Цитируется по Пей (Pei), стр. 151]. В английском языке мы иногда лучше заботимся о заимствованных словах, чем те, у кого они были заимствованы. Довольно много слов, которые мы впитали в наш язык, больше не существуют в тех местах, где они появились. Например, французы не используют больше «nom de plume» псевдоним, «double entendre» двойной смысл, «panache» щегольство, «bon viveur» бонвиван, «legerdemain» (ловкость рук - буквально «свет руки»), или «R.S.V.P.» («Просим ответить» (пометка на приглашениях)). Вместо этого пишут: «Priere de repondre». Итальянцы не используют слово «brio» живость и хотя они используют «al fresco» (на свежем воздухе), для них это означает не просто не находиться снаружи, а находиться в тюрьме.

 

Многие слова, которые мы используем в нашем языке, настолько искусно замаскировались под английские, что мы удивляемся, когда узнаём, что по происхождению они чужие. Кто бы подумал, что хорошо известное слово «puny» (щуплый) произошло от англо-нормандского «puis ne» , а «curmudgeon»  скряга, возможно, было когда-то французским «coeur mecha»  (злое сердце, бессердечный). Или, возьмите «breeze», такое английское на слух слово, - оно было заимствовано из испанского «briza». Сигнал бедствия «mayday» образовался от французского крика о помощи «m'aidez» (что дословно означает «помоги мне»). «Poppycock» (чушь)  происходит от голландского слова «pappekak», которое переводится как «мягкий навоз». «Chowder»  произошло непосредственно от французского «chaudiere»  (котелок), в то время как «bankrupt» (банкрот) образовалось от итальянского выражения «banca rotta», что означает «сломанная скамейка». В позднем средневековье, когда в Италии стало развиваться банковское дело, операции проводились на открытых рынках.

 



[1] Каннелони - вид пасты в форме полых трубочек довольно большого диаметра, ок. 1 см, которые заполняются различными начинками.

[2] Baking pan – противень. В рецепте опечатка: «backing».

[3] Pidgin (пиджин) – гибридный язык с искажением морфологической и фонетической формы слов.

[4] Для того, чтобы привести характерный, но малоизвестный пример, святой Патрик, святой покровитель Ирландии, был сыном римского чиновника и его британской жены. И хотя все считают, что святой Патрик был ирландцем, на самом деле он был уэльсцем. Единственная причина, почему он закончил свои дни в Ирландии, было то, что в возрасте 18 лет его украли пираты, которые и увезли его в Ирландию.

* Следует заметить, что Бёочфилд (Burchfield) в «The English Language» называет это раздвоение между названиями животных в полях и на столах «живучим мифом» на основании того, что для живых животных во французском языке тоже существуют свои имена (он цитирует Самуэля Джонсона (Samuel Johnson), который называет корову (cow) как (beef)), но